Чудеса и фантазии - Антония Байетт

Под гипнозом можно извлечь из памяти лоскутки времени. Не подавленные страхи, а вот эти мерцающие кадры-минутки, что еще в настоящем кажутся блаженно обреченными забвению и небытию. Значит, они все же пробрались в наш мозг, вошли в наше естество. Лоскутки времени – легкая метафора, соединившая время и пространство, в чем-то легко применимая к галереям, где именно временем-то и не знаешь, как распорядиться. Как понять, что пора перестать смотреть? Это же не книга, где страница, страница, страница, конец, не важно, вчитывался ты или скользил по строчкам. Воскресенья чета Ниммо проводила в галереях, чьим распорядителям хватало ума открывать двери в этот мертвый день. Не в больших, не в государственных, а в маленьких, где нет-нет да и высмотришь интересную вещицу. Им нравилось покупать, нравилось просто смотреть, они были счастливы в браке и синхронны в движениях глаз – по большей части. Обычно они вместе приступались к цветному лоскуту и вместе переходили к следующему, останавливались подольше у одних и тех же вещей, думая об одном и том же. Что-то запоминали, что-то забывали, что-то уносили с собой.

В то воскресенье они были в галерее «Узкий дом», где выставлена британская живопись третьего ряда. Рисунки, гравюры с цветами, птицами и ангелами, шелкографические пейзажи и плакаты в стиле поп-арт – здесь все вперемешку и, как говорил Тони Ниммо, среди шелухи встречаешь порой изрядные жемчужины. Галерея находится в Блумсбери, в частном доме восемнадцатого века с узким фасадом, как тогда строили. Внутри крошечные зальчики ветвятся от винтовой лестницы, уходящей все вверх и тоже увешанной оленями и закатами, садовыми лейками и калитками, серебряными озерами с непременным лебедем. В галерейные воскресенья они всегда обедали в каком-нибудь хорошем пабе. В то воскресенье в начале мая светило настоящее солнце, заставляло жмуриться и грело даже сквозь стекло. Патрисия выбрала салат с креветками: она следила за фигурой. Тони съел порядочную тарелку ростбифа с ветчиной, солеными огурчиками и луком. Потом еще взбитые сливки с бренди^[89]. И две пинты пива. Тони был крупный мужчина с лысиной на макушке, окруженной венчиком тонких темных волос. Он приятно разрумянился после обеда, перейдя в светло-коралловый колер. Им обоим было по пятьдесят с небольшим. На ней был приталенный костюм цвета желтка и бронзовый шелковый шарф. Пышные, разлетающиеся волосы тоже бронзовые. У нее были щедрые, крупные груди и увесистый зад, тугой и подвижный. На последнем этаже «Узкого дома» у них вышла редкая размолвка.

Поспорили из-за картины, называвшейся «На пляже». Она была небольшая, фут на два, в глубокой раме темного полированного дерева с медными гвоздиками. Смесь коллажа и масла, изображающая побережье, весьма английское, где сине-серое море в грязных барашках тянется навстречу оловянному небу с густо-синими, масляно блестящими прогалами. На море и небо приходилось две трети холста. Пляж по бежевой краске был посыпан настоящим песком, из которого торчали детские вертушки, ведерки и совки, сделанные из крошечных ракушек и кусочков пляжного пластика, конфетно-розовые, бирюзовые, плакатно-красные. Левую часть берега почти всю загородила пляжная ширма из ткани в радужных полосках, растянутой на зубочистках. Был там еще неоново-оранжевый мячик в зеленых звездочках. Патрисия равнодушно скользнула взглядом: были уже похожие лоскутки времени, была пара-сотня похожих картин. Она принялась задумчиво разглядывать изящно сделанный белый одуванчик на кобальтовом фоне, размером шесть на шесть дюймов. Но Тони картина остановила. Он придвинулся поближе и заглянул в застекленную коробку рамы. Отошел и посмотрел издали. Улыбнулся. Тихонько окликнул Патрисию. Она отвлеклась от одуванчика и увидела эту его улыбку.

– Мне нравится. Очень. Она недорогая.