Кровь пьют руками - Андрей Валентинов

Щелчок.

Пауза.

Светопреставление.

Надо было видеть выражение лица Фимы-Фимки-Фимочки — он ведь, меломанище, никогда раньше не слышал «Куретов»!

Зато кенты-кентессы слышали и понимали, что это может, означать, потому что в лаборатории, и без того тесной, стало существенно тесней от наличия Фола с Папочкой.

Ладно, в тесноте, да не в обиде.

— Вы что-то хотели нам сказать, Наденька? — надсадно заорал старый хрен, перекрикивая собственную «звуковую завесу». — Говорите, не бойтесь, мы лаборанток не кушаем! Не кушаем, не слушаем, не подслушиваем! Ну-с?

— Она не лаборантка, — сказал Фима. — Она завлаб. Меня после суда на ее место прочат, а Надежду Викторовну — в замы.

Кажется, он хотел поговорить про этику и, про ее отсутствие у местных заправил, но передумал.

Наденька достала коробок спичек, вынула одну, поковырялась в ухе.

Заговорила:

— Николай Эдуардович мне сейчас велел без лишнего шума вывести вас из центра. Нижними коммуникациями — под церковью, к дому священника. Там нас будет ждать машина с шофером, и я должна буду проследить, чтобы вас благополучно привезли в город. Но мы не поедем в город. Мы пересидим в доме священника некоторое время и, если повезет, выйдем наружу.

Она помолчала и добавила шепотом, который был отлично слышен всем:

— Сдаваться.

— …вы ничего не понимаете. Вы шутите, улыбаетесь, вас водят, как слона в посудной лавке — осторожненько, заблаговременно убирая все ценное; вас водят на крючке, готовясь подсечь, а вы ничего, ну совершенно ничего не понимаете! И когда поймете, будет поздно, поздно, позд… нет, воды не надо, это не истерика. Просто я очень боюсь. Ефиму Гавриловичу, можно считать, повезло: он человека убил случайно, его даже не пришлось порукой вязать. И так не сбежит: угроза Первач-псов лучше любых запоров… А мы тут все хуже, чем в цепях! Меня, когда заманивали, златые горы сулили, публикацию работ обещали, а потом, на вторую неделю — день рождения Николая Эдуардовича, все пьяненькие, один урод меня в манипуляционную затащил, с-скотина… короче, я спьяну его скальпелем. Там на столе скальпель лежал, будто нарочно. Оказалось: нарочно. Все нарочно — и день рождения, и скальпель, и смертник-насильник чуть ли не сам на лезвие артерией лег. Куда я теперь? К кому я теперь? Вне Малыжино защиты на день хватит, в лучшем случае на два… а на смертную исповедь их люди в очередь поставят, да только не дождусь я своей очереди! Здесь сотрудники верные: одни с самого начала в курсе, другие теперь все равно никуда не денутся! Вам небось на ночь остаться предлагали? Коньячок, гостевые люксы, дым коромыслом…

Вижу, предлагали. После этого коньячка вам наши пенаты — дом родной. И захотите уйти, не сможете. Отличная гарантия: любого ренегата в самом скором времени скармливать «психозу Святого Георгия». Тишь да гладь, и руки пачкать не надо — пусть даже они и без того по локоть…

Тут ведь все на крови построено! Порука — на крови, защита — на крови…

А двери-то всегда открыты настежь.

Скатертью дорога!

Николай Эдуардович мне сейчас сказал: «Все, Наденька, шутки в сторону! Эвакуация ценных сотрудников — машины с курсантами уже в пути, скоро здесь стрельба начнется. Видно, здорово мы кому не надо поперек глотки… ну да лиха беда начало, а конец всегда лих! Выталкивай гостей по схеме „Иф“, а я с тобой на недельке свяжусь. Поняла?»

Я все поняла. Врал он, в глаза глядел и врал. Такие, как он, завтра уже в какой-нибудь Бразилии-Португалии вермут кушают; а такие, как я, под забором с синим лицом и разрывом аорты. Ефим Гаврилович, вас это тоже касается, в полный рост… если, конечно, он и вам не соврал. В смысле, никакой вояка от ваших кулаков не помирал. Мало ли…

Так что хотите, оставайтесь здесь; не хотите — пошли. Мне терять нечего, я и одна уйду. Пересижу в укрытии, потом сдамся властям. Лучше живой в камере, чем дохлой на улице. А вы можете и машиной в город, вас шофер, доставит. Видно, очень вы нашим шефам нужны, вас чище фарфоровой вазы берегут…

Выключите, пожалуйста, эти вопли.

Я все сказала.

Ой, мамочка, дура я, дура…

В коридоре Наденька остановилась перед ничем не примечательным участком стены и просто провела рукой по шершавой, грубо окрашенной поверхности. Тихое гудение, и перед нами открылся темный проход. Нет, уже не темный! Внутри послушно вспыхнули лампы, освещая дорогу.

Готический роман «Проклятие монаха»! Потайные ходы, подземелья… плюс электрификация.

— Любопытно… — бормочет сзади Ерпалыч. — Это Голицыны были столь предусмотрительны или теперешние хозяева постарались?

Однако любопытство бывшего начлаба «МИРа» остается неудовлетворенным. Наденька коротко бросает: «Идите за мной», и мы углубляемся в туннель.

Следующую дверь (копия той старушки, за могучей спиной которой в Дальней Срани обитает мой Миня, только помоложе) Надежда открыла Лелевым способом: приложила руку к замку, пауза, щелчок — и толстенная бронеплита мягко ушла в стену.

Минутой позже она встала на место за спиной ехавшего последним Фола.

— Это не Голицыны! — счастливо сообщает Ерпалыч. — Кладка явно современная.

В этот момент он очень смахивает на Фиму, способного перед дверью в кабинет дантиста с увлечением рассказывать о всяких биохимических прелестях. Нет, зуб даю, у ученой косточки мозги устроены как-то не по-людски.

С вывертом.

Впрочем, я им всем большой привет передавал. Только выверт в другую сторону.

Впереди в потолке темнеет люк, из чрева которого свисает ржавая лестница: железная дорога в никуда.

Поручни шпалами уходят вверх, во мрак.

— Если нам сюда, то кентавры тут не пролезут, — сообщаю я Наденьке.

Немедленно поступают Папочкины опровержения.

Фол молчит; задрал косматую голову и прикидывает.

— Нам дальше. Это выход в заброшенную церковь. Кстати, надо бы кого-нибудь послать наверх — осмотреться.

— Я полезу! — тут же оживляется Фимка.

— Ты гляди там, чтоб самому не засветиться! — напутствует Фол скрывающегося в люке доктора наук, а Папа тем временем ненавязчиво оттесняет от лестницы Молитвина Иеронима Павловича, явно вознамерившегося последовать за Фимкой. Вот уж воистину: седина в бороду — бес в ребро!

Партизан-любитель, понимаешь…

Когда я уже начинаю подумывать: не вознестись ли мне вслед за Фимочкой, дабы, невзирая на наличие черного пояса, загнать его пинками обратно? — над головой наконец слышится металлический скрежет, и через пару секунд доктор биохимии сваливается буквально нам на головы.

— Тишь, да гладь, да Божья благодать. Никого не видать.