Последний рассвет - Виктор Власов

Генерал Мицухидэ объезжал неровный строй своей армии на вороном жеребце. Мрачнее тучи, всматривался в самодовольные гнусные рожи — как же ненавидел он сёгуна за позорное назначение! Свидетели позора — отряд моряков, лишившихся кораблей. Моряки не принимали участия в грабежах, всю ночь они боролись за выживание своих посудин: заводили под днища матерчатый пластырь, откачивали воду, а кто смог оставаться на плаву, уходили в бухту. Захват города мнился им делом решённым.

Но ещё оставался замок!

Мицухидэ ждал условный знак…

Пройти частокол оказалось нелегко — мешала толпа перепуганных горожан, растормошившая охрану. Под видом спасающихся перелезть ограду нереально. Лао долго колотил в ворота и орал, вызывая охранников. Те не спешили открывать ему — то ли не слышали из-за гомона толпы, то ли не верили, что «посланник генерала Мицухидэ» настолько наглый и самоуверенный тип.

— Имагава, выходи, подлый трус! — захлёбывался яростью Лао, колошматя калитку.

Тем временем Шуинсай и группа синоби додзё Ампаруа энергично расчищали пятак непосредственно перед воротами. Только обнаружив за забором некое подобие порядка, охранники заинтересовались настойчивой личностью переговорщика.

— Эй, ты, там! — рявкнул басом хантё воинов Имагавы сверху, с галереи над воротами, разглядев Лао. — Кто таков, собачья твоя морда?

— Отворяй, тупица! — взъярился Лао. — У меня поручение от генерала Мицухидэ!

— Смерть ему! — злобно крикнули несколько ртов с галереи.

— Цыть! — хантё проявил дипломатичность. — Лезь сюда, инуномусуко.

Хантё скинул под ноги Лао узловатый канат. Тот дёрнул, проверяя прочность крепления, и вмиг очутился наверху. В бока ему тут же упёрлись жала яри. Злые настороженные физиономии самураев бледны, но полны решимости — оценили мастерство, поняли, что этот усатый дядька вовсе не крестьянин.

— Уберите железяки, придурки, — мирно посоветовал им Лао. — Я дарю вам жизнь.

Спустя час переговоров через вторые уста, Лао и сопровождающие его ниндзя удостоились лицезреть самого Имагаву Нибори. Заплывший салом полководец выслушал речь Лао, чуть наклонив голову — тугоух.

— Ты понимаешь, шпион, что я с вами могу сделать? Даже не за дерзость вашу, а за сам факт вашего существования — негодяи, не почитающие кодекс Бусидо, вы подлежите жестокой казни и смерти в муках.

— Боюсь, тогда генерал не сможет удержать моих учеников от сожжения замка вместе с вами, тайсё Имагава.

— Вот как? Смеешь мне угрожать?

— Что вы, тайсё, просто ситуация такова — либо вы напрасно погибаете за интерес бывшего вашего заложника и союзника Токугавы, который вас предал и унизил… либо вместе с моим даймё выступаете против Оды, вашего родового врага.

— Ода и так в моих руках, — возразил Имагава. — Но я встречусь с прославленным покорителем эмиси, генералом Мицухидэ, чтобы принять его извинения. Ты приведёшь его сюда, одного и безоружного, а остальные пока посидят в башне.

Цокольный этаж замка служил казармой, он соединялся подземными ходами со складом припасов, с колодцем, куда стекала ключевая вода из источника под замком, с арсеналом. Ниже, прямо под полом казармы, был сооружён ещё один этаж — тюремный. Камеры тюрьмы Имагавы представляли собой каменные мешки, перекрывались сверху коваными металлическими решётками, а на решётки настилались тростниковые маты, по которым ходили воины. С одной стороны, это было практичное решение: нелегко решиться на побег, когда бежать придётся через казарму ёдзимбо. А с другой стороны самим ёдзимбо бывало лихо от такого соседства: заключённые оказывались весьма неприятными — громко и противно стонали, и самураям-христианам казалось, словно так напоминают о себе голоса грешников из их христианского ада. К тому же иногда заключённые засиживались на этом свете, и, ослабевшие духом, оказывались весьма неопрятными засранцами, и такое положение дел в прямом и переносном смысле отравляло атмосферу казармы.

Шуинсая сбросили в одну из камер, отдельно от других. Их вообще всех раскидали поодиночке, понимая, на что способны синоби. Обобрали каждого, раздели до голой кожи. Возиться с осмотром естественных полостей, впрочем, не стали — побрезговали. Ограничились обливанием тростникового пола водой, чтобы не сразу загорелся, если кто утаил в себе воспламеняющие вещества.

— На, укройся… — хриплый старческий женский голос в темноте прояснил, что Шуинсай не один. — Могли бы подумать своими куриными мозгами, прежде чем скидывать ко мне голого мужика.

Мастер Зотайдо торопливо прикрыл наготу какой-то тряпкой. Странно, но тряпица никем не была населена — женская рука и в темнице заботилась об опрятности быта.

— Простите, хаха, — покраснел Шуинсай, чувствуя себя до крайности глупо.

— Устраивайся поудобнее, чичи, — последовало приглашение. — За что, не спрашиваю, надеюсь, что надолго. Скучно тут одной.

Шуинсай поёжился.

— Мы заложники. Нас сегодня выпустят, когда Имагава с Мицухидэ договорятся.

— О чём договорятся? И кто такой Мицу-э-как его там?

— Генерал Мицухидэ захватил город и сожжёт замок, если Имагава не заключит с ним союз.

— Какой город?

Вопрос был задан с интересом, что озадачило Шуинсая. Как же сюда попала эта женщина, коль ей неизвестно, где она, собственно, находится? И кто она?

— Хаха, а кто вы? Почему вы тут?

Женщина в темноте долго возилась у противоположной стены, и наконец собралась в комок, поджав ноги.

— Я его жена… Нибори бросил меня ради дочки Оды. Молодая дура должна была выскочить за Токугаву, а тот передарил девку Имагаве, как наложницу. Думал привязать Нибори к себе с помощью такого подарка.

— Сочувствую вам! — промолвил Шуинсай.

— Да ладно, чего там! Я не в обиде… Мне сюда сбрасывают кое-кого из акуто или проштрафившихся буси… Какая-никакая, а добавка к столу… Ты там, в уголке-то, смотри аккуратнее, не наткнись на черепа да рёбра! Пока вместе доедим последнего, позабавишь меня, чем сможешь, а как наскучишь — я и тебя… в кипарисовый ларчик.

Сумасшедшая! Шуинсай пошарил вокруг, нащупал что-то похожее на берцовую кость, пододвинул к себе несколько рёбер — вооружился.

— Что, боишься? — женщина блеснула единственным глазом. — Зря!.. Это я так, пугаю, чтобы не скучно век коротать. Кости-то остались от прежних жильцов — сгноил их тут ещё свёкор покойный.

Она встала и без боязни подошла к Шуинсаю, уселась рядом. Длинные бледные волосы, белое лицо, выцветший глаз, но как будто ни одной морщинки.

— Ты, господин, не гляди, что крива — вишь, не беззубая ещё!

Наверху затопали охранники, послышалась ругань, затем с потолка полилась вода — видно, кто-то всё-таки изловчился зажечь циновки.