Третий Лад - Родион Создателев

Государь сорвал с головы белую повязку и швырнул ею прямиком в красивый лик худородного боярина Лихого.

— А не потому ли ты, пёс синеглазый, за тестя свово убиваешься, что есть вина за ним, а?

— Прости, Государь.

Боярин схватил белую повязку, встал с колен и поспешил убраться прочь из Палаты. “Растревожил хворого кесаря, баляба я. Пристал, как репей. Помрёт от волнения, князья мигом оттяпают голову тестю, руки будут развязаны…”

У входа в Царскую Палату стояли четверо мужей: постельничий Поклонский, подьячий Бориска, по краям дверей — пара стрельцов-рынд в белоснежных кафтанах.

Боярин Лихой протянул Поклонскому белую материю.

— Обмен, Игорь Андреевич.

Постельничий вернул кравчему кинжал. Лихой бросил взгляд на посольские топорики в руках рынд и вонзил оружие в ножны. Один из стражей с неудовольствием покосился на рукоять кинжала. Хоть бы и царёв любимец — а вольность излишняя у Царской Палаты.

— Прости меня, Игорь Андреевич. Тесть зарестован — в беде я.

— Я ведь упреждал, Яков Данилович, голубь. Шибко хворает ноне — не в духе. Да ты не тревожься лишнего. Государь повелел пристрастия не применять к Михайле, только словом розыск вести. Извет ежели — князья по шее получат. Умейте читать бумаги, бобыни знатные.

— Есть подозрение — доноса не было. Зарест тестя — козни князей.

— Разберёмся, Яшенька. Чего попусту мыслить.

— Прости, боярин, — снова покаялся кравчий.

Глаза Якова Лихого увлажнились, он схватил сморщенную ладонь Поклонского и почеломкал её.

— Ступай на кухню, Яков Данилыч, душа, — растрогался старик.

Кравчий два дня не вылезал из Детинца. В имение заслал холопа Батыршина с цидулкой. В письме прописал главнейшее: розыск идёт без пристрастия, родитель здоровый, сам при кухне, ухи вострыми держу. Молюсь за здоровие кесаря. Ежели помрёт — положение осложнится...

На третий день положение для главы Аптекарского приказа особо не осложнилась, а вот для царёва кравчего жизненная стезя обернулся неожиданным поворотом планиды... Около полудня на царской кухне случился истинный Содом: гвалт, лязги посуды, мяуканье, хохот, крики... Кравчий высунул голову из своей горницы. На кухне суетились люди: ку́хари, стольники, чашники, хозяйственные бабы, мелькнул малиновый кафтан дворцового подьячего...

— Чего стряслось тут?

К начальнику резво подбежал стольник Алексей Новожилов.

— Не тревожься, Яков Данилович. Котёнок-проныра пустую посуду опрокинул, бестия живоногая.

— Как животное очутилось на царёвой кухне? С разума посходили, сиволапые?

— Господь его ведает, Яков Данилович! За стол не тревожься: уха варится, скоро снесём знатным, как полагается.

Во время обеда в Трапезной Палате приключилась невзгода. Знать толпой повалила прочь из помещения, держась руками за благородные животы и постанывая. Чуть погодя из трапезной две дворцовые бабы выволокли под рученьки страдающую Царицу Глафиру.

По коридору Дворца ковылял глава Сыскного приказа и в гневе сотрясал кулачинами воздух:

— Яшка Лихой, поганец! Стравить Царский Двор вздумал, псина!

Мучения князя Милосельского увидел постельничий Поклонский. Старик ахнул и полетел на царскую кухню. Государева нянюшка смерчем ворвался в горницу боярина. Лихой в удивлении поднялся с топчана.

— Кравчий, что за безобразие! Что за яд ты подал к царскому столу, Каин?

— Да что стряслось? — растерялся Яков Лихой.

— Боярский Совет и сама Царица... животами страдают! Стравили царёв двор, мерзавцы! У тебя, Яков, разум от горя затмило, так?

— Разобраться надо по совести, без души. Не спеши меня Каином выставлять, Игорь Андреевич.

Но розыск уже завертелся. Рассерженный Василий Милосельский дал наказ: во Детинец прибыл отряд ярыжек в тёмно-синих кафтанах. Лихого усадили в крытую колымагу, и служивые повезли кравчего до Сыскного приказа. Когда повозка скрылась за высоченными воротами Детинца, Глеб Ростиславович Куркин, глава Дворцового приказа, стоя у балюстрады Красного Крыльца, обратился с речью к постельничему Поклонскому:

— Князья опять с плеча рубят, Игорь Андреевич. Михайлу Сидякина воронец Никита зарестовал. Ныне: Василий Юрьевич поспешно Лихого сцапал. Никто из знатных не помер ить. К чему беглость такая?

— Спаси Христос, что покуда не на Опричный Двор сволокли Якова Даниловича, — вздохнул Поклонский и перекрестился.

— На Опричный Двор — неловкость. Совсем по-семейному сидел бы там кравчий: где-то поблизости тесть прохлаждается...

Во Дворце осталась парочка сыскных дьяков. Они по очерёдности допросили всех обитателей государевой кухни: стольников, ку́харей, чашников. Всё та же крытая колымага к вечеру вернулась за дьяками во Дворец и укатила служивых людей в Сыскной приказ, где на обширном заднем дворе стоял острог высотой в три связи. В одной из темниц этого недоброго сооружения сидел арестантом худородный боярин — царёв кравчий Лихой.

На другой день живой и лукавый Василий Милосельский объявился в Детинце. В одном из укромных закоулков многоходовых коридоров, князь принялся держать разговор с дворцовым подьячим в малиновом кафтане. Нехороший он был человечек: излишне суетливый, лядащий, скользкий какой-то...что севрюжатина с ледовни.

— Молодцом, Тимофейка, — боярин протянул шино́ре мешочек.

— Премного благодарствую, достопочтенный князь, — склонился в поклоне ехидна-подьячий, а потом шустро прибрал гостинец в карман.

— Ты со снадобьем не переборщил, стервец? Чегой-то долго живот крутит. Из меня уже вся пакость на год вперёд вышла.

— Взвару с тимьяном испей. Как рукой сымет, Василий Юрьевич.

— Ежели к вечеру не отпустит, я тебя, червь ловкий, этого снадобья цельную лохань заставлю испить. Ты у меня так пронесёшься, что…

Князь Милосельский осёкся, охнул, схватился за животину рукой и засеменил по коридору короткими шажочками — прямиком до горшка небось. А куда же ещё? Подьячий тихонько хмыкнул и стрельнул в спину боярина хитрющим взором. Под его тонкими бровями суетились двумя угольками лядащие глазёнки... Тьфу, пакостный мущинка. По каменному коридору раскатился гулкий выстрел: боярский живот источал вонючие газы. Подьячий захихикал. Князя одолела пердячка, а он — потешается. Не по чести́ так вести себя. Страмец, москолу́дина.

Кому зад подтирать, а кому розыск держать…

В темнице происходил допрос Якова Лихого. Боярин сидел в синей рубахе на лавке у стены с повязанными за спиной руками. Эх. Посредине просторного помещения стоял столик, на котором покоились стопкой листы бумаг, чернильница, писа́ло с держателем. Да-а. Через маленькое оконце в темницу струился поток дневного света, но на столе всё равно стоял подсвечник с тремя стволами. На нём тлели огоньками восковые свечи, основательнее озаряя пространство неуютного обиталища.

В дальнем углу темницы имелось устройство с во́ротом. Прямо над этим механизмом свисала с потолка крепкая бечёва...

Пытошная... разъерети раскукоженную хоругвь, сирый Израиль...

На табурете сидел дьяк Сыскного приказа