Ученик убийцы - Робин Хобб

– В путь, – возвестил он ночи и ударил каблуками по бокам гнедого, который тут же ринулся вперед. Суути была не из тех, кто позволяет себя обогнать, и я впервые осмелился пустить ее галопом ночью, по незнакомой дороге. Это чудо, что все мы не сломали себе шеи. Но тем не менее это так; иногда удача сопутствует детям и безумцам. В ту ночь, как мне кажется, мы были и тем и другим.

Чейд вел, а я следовал за ним. В эту ночь я разгадал еще одну часть тайны, которой всегда для меня был Баррич. Есть странный покой в том, чтобы вверить свою судьбу кому-то другому, сказать: «Веди, и я последую за тобой. Я верю, что ты не приведешь меня ни к беде, ни к смерти». В эту ночь, когда мы что есть мочи гнали лошадей, а у Чейда в качестве карты было только ночное небо, я совершенно не думал о том, что может случиться, если мы собьемся с пути или лошадь будет поранена, неожиданно оступившись. Я не чувствовал никакой ответственности за свои действия. Внезапно все стало простым и ясным. Я просто делал все, что говорил мне Чейд, и верил, что все будет в порядке. Дух мой парил на гребне этой волны доверия, и в какой-то момент в течение ночи меня осенило: вот что получал Баррич от Чивэла. И вот чего ему так сильно не хватало.

Мы ехали всю ночь. Чейд давал лошадям отдохнуть, но не так часто, как это делал бы Баррич. И он неоднократно останавливался и оглядывал ночное небо, чтобы увериться, что мы идем верной дорогой.

– Видишь эту гору вон там? Ее не очень хорошо видно, но я ее знаю. При свете она имеет форму шапки торговца маслом. Кииффашау она называется. Она должна быть все время к западу от нас. Поехали.

В следующий раз он остановился на вершине горы. Я поставил мою лошадь рядом с ним. Чейд сидел тихо, очень высокий и прямой. Он казался высеченным из камня. Потом он поднял руку и показал. Рука его слегка дрожала.

– Видишь этот овраг внизу? Мы немного отклонились к востоку. Придется вносить поправки по ходу дела.

Овраг оставался невидимым для меня – всего лишь более темное пятно на сумеречной земле, освещенной только далекими звездами. Я удивился, как Чейд мог увидеть его. Примерно через полчаса он показал влево, где на какой-то возвышенности мерцал единственный огонек.

– Кто-то сегодня есть в Вилкоте,– заметил он,– может быть, это булочник ставит тесто для утреннего хлеба. – Он полуобернулся в седле, и я скорее почувствовал, чем увидел его улыбку. – Я родился меньше чем в миле отсюда. Давай, мальчик, поехали. Мне не нравится мысль, что пираты подошли так близко к Вилкоту.

И мы поехали вниз по склону, такому крутому, что я чувствовал, как напрягаются мышцы Суути, когда она изо всех сил упиралась передними ногами и все-таки скорее съезжала, чем спускалась.

Небо посветлело, прежде чем я вновь ощутил запах моря, и было все еще очень рано, когда мы перевалили очередной хребет и посмотрели вниз, на маленькую Кузницу. Это было в некотором роде нищее место. Якорная стоянка действовала только во время определенных приливов. Остальное время корабли должны были бросать якоря далеко от берега, и тогда маленькие суденышки курсировали взад и вперед между ними и причалом. Практически единственной причиной, благодаря которой Кузница оставалась на карте, были залежи железной руды. Я не ожидал увидеть утреннюю суету, но не был готов и к струйкам дыма, поднимающимся от обугленных зданий со сгоревшими крышами. Где-то мычала недоенная корова. Несколько кораблей только что стремительно отошли от берега, их мачты торчали вверх, как засохшие деревья. Утро смотрело вниз, на пустые улицы.

– Где люди? – спросил я вслух.

– Мертвы, взяты в заложники или до сих пор прячутся в лесах. – В голосе Чейда было напряжение, которое заставило меня взглянуть на него. Я был изумлен болью, исказившей его лицо. Он увидел, что я смотрю на него, и пожал плечами: – Чувствовать, что это твои люди и их несчастье – твоя вина... Это придет к тебе, когда ты вырастешь. Это свойство крови. – Он предоставил мне обдумывать его слова и подтолкнул своего усталого коня. Мы спускались вниз с горы в город.

По-видимому, единственной предосторожностью Чейда был переход на более медленный шаг. Мы двое, безоружные, на усталых лошадях въезжали прямо в город, где...

– Корабль ушел, мальчик. Пиратский корабль не может двигаться без полного комплекта гребцов. Во всяком случае при таком течении, как у здешнего берега. И это еще одно чудо. Откуда они так хорошо знают наши приливы и течения? Что им вообще здесь нужно? Увозить железную руду? Им гораздо проще захватить ее с торгового корабля. В этом нет смысла, мальчик. Совсем никакого смысла.

Прошлой ночью выпала сильная роса. От города поднимался запах мокрых сожженных домов. Тут и там некоторые все еще тлели. Перед некоторыми были бросаны скудные пожитки, но я не знал, обитатели ли домов пытались спасти часть своего добра, или пираты начали выносить вещи, а потом передумали. Ящик для соли без крышки, несколько ярдов зеленой шерстяной ткани, туфля, сломанное кресло, – безмолвные свидетели того, что когда-то было безопасным и надежным, а теперь было разрушено и втоптано в грязь. Меня внезапно охватил зловещий ужас.

– Мы опоздали,—промолвил Чейд. Он натянул поводья, и Суути остановилась рядом с ним.

– Что? – глупо спросил я, оторванный от моих мыслей.

– Заложники. Они вернули их. – Где?

Чейд недоверчиво посмотрел на меня, как будто я был безумен или очень глуп.

– Там. В развалинах этого дома.

Трудно объяснить, что произошло со мной в несколько следующих мгновений моей жизни. Случилось сразу так много всего! Я поднял глаза и увидел группу людей, всех возрастов и полов, внутри выгоревшего остова какого-то магазина. Они что-то бормотали между собой, роясь в углях. Они были грязны, но это, видимо, было им безразлично. Две женщины одновременно схватились за один и тот же котел, большой котел, а потом начали драться. Каждая пыталась отогнать другую и захватить добычу. Они напомнили мне ворон, дерущихся над сырной коркой. Они кудахтали, дрались, отвратительно бранились и тянули за противоположные ручки. Остальные не обращали на них никакого внимания и тихо рылись в углях. Это поведение показалось мне странным. Я слышал, что после налета горожане всегда сбивались вместе, убирали жилье, помогали друг другу спасти уцелевшие вещи и скот и вместе работали до тех пор, пока не удавалось заново отстроить дома и магазины. Но этим людям, казалось, было наплевать на то, что они потеряли почти все и что их семья и друзья умерли во время набега. Наоборот, они дрались из-за того немногого, что сохранилось.

Осознание этого было достаточно страшным.

Но я к тому же не мог их чувствовать.

Я не видел и не слышал их до тех пор, пока Чейд не показал мне на них. Я мог бы просто проехать мимо. Вторая важная вещь, случившаяся со мной в этот момент, была та, что я вдруг осознал свое отличие от всех, кого знал. Представьте себе зрячего ребенка, выросшего в селении слепых, где никто другой даже не подозревает о возможности видеть. У этого ребенка не будет слов для названий цветов или для световых граней. Другие не будут иметь никакого представления о том, как этот ребенок воспринимает мир. Так было в то мгновение, когда мы сидели на лошадях и смотрели на этих людей. Потому что Чейд размышлял вслух со страданием в голосе: