Ведяна - Ирина Богатырева

Рома занервничал. Он вдруг понял, о чём думал секунду назад – он сравнивал её с другими женщинами, кого знал, сравнивал их утреннее поведение и её, но под её прямым взглядом думать об этом стало неудобно, будто она могла прочесть его мысли. И так понятно, что сравнивать тут нечего.

– Хочешь одеться? – спросила гостья и оборвала его мысли.

– Нет. Мне нормально. А тебе?

– Мне? Я не привыкла. К одежде, – сказала она задумчиво, и Рома решил, что ослышался. – Тебе холодно? Без неё.

– Сейчас – нет, но бывает, конечно. Зимой я бы голышом ходить не стал даже по дому, – сказал Рома и усмехнулся, но понял, что шутка не удалась: гостья слушала серьёзно, пытаясь понять, почему он так говорит. – А ты что, из таких мест, где вечное лето?

– Нет, – сказала она. – И лето, и весна. Осень. Зима. – Она без тени улыбки загибала пальцы. – В своё время – зима. Сейчас – осень.

Рома в оторопи смотрел на её зажатые в кулачок пальцы. Но решил пока не придавать значения и перевести разговор на что-то менее абстрактное:

– Так ты откуда? Из Итильска?

– Из Итильска? – переспросила гостья. – Из города? Нет. Рядом. – Она стала водить в воздухе руками, ей явно не хватало слов. – Есть место. Там, в холмах. За лесом. Ты не был, не знаешь. Вот там – начало. И потом. Под холмом, по полю. Лесом. В лесу. У поляны. Поляну ты знаешь. Там люблю, да, и ты любишь, я знаю. И потом. Через поле. Ещё под деревьями. До Итили. Вот. – Она закончила и улыбнулась, посмотрела опять прямо, не сомневаясь, что он поймёт.

Рому продрало холодом. Он не только не понял ничего из того, что она сказала, но родилось странное чувство, что понимать не хочется – это значило, сломать в себе что-то устоявшееся и привычное, пустить в свой мир нечто неизвестное. Нет, ему точно не хотелось её понимать. И этого прямого взгляда больше не хотелось. Ему было неуютно под ним.

Она словно заметила его смятение и посмотрела с вопросом:

– Холодно? – но тут же ответила сама себе: – Нет, не холодно. Сложно? – догадалась она, и Рому как ужалило – сейчас начнёт выяснять, что ему непонятно, а это не тот разговор, который ему хотелось бы продолжать.

Он подскочил на постели, засуетился, заговорил быстро, не глядя на неё:

– Слушай, пойдём-ка выпьем чаю, ты хочешь чаю, да и поесть чего-то стоит, время к обеду, как ты, а?

Она не отвечала, следила за его метаниями по комнате. Он вдруг сам увидел, как выглядит в её глазах, и стало стыдно. Остановился, понял, что ищет одежду, не соображая, что её тут быть не может, она осталась в ванной. Рванул туда – и ощутил неожиданную радость, что можно на какое-то время остаться без наблюдающих глаз.

В ванной нашлись его шмотки, а в углу – её. Он быстро оделся, подобрал её одежду и вернулся. Она успела выйти из комнаты и теперь стояла посреди гостиной, ничуть не смущаясь своей наготы. Рома снова испытал приступ нежности, увидев её такой открытой, понятной, такой странной посреди знакомой до слёз комнаты – но решительно, даже грубо, проходя мимо, сунул ей в руки куль и протопал на кухню. Поставил чайник, стал вытаскивать из холодильника всё то немногое, что там оставалось.

Гренобыч оказался тут как тут. Крутился, тёрся о ноги, хрипло мяукал.

– А тебе чего? – не глядя и не прекращая бегать по кухне, спросил Рома. – У тебя, говорят, охота сегодня удачной была.

Кот задумался, прекратил орать, посмотрел с упрёком и тут же завопил громче, увидев в руках охвостье колбасы.

– Что, человечья еда лучше? – сказал Рома, помахивая кусочком у кота перед носом. – Это тебе не мышей по кустам давить.

Кот надрывался зло и требовательно.

– Твоя еда не лучше, – услышал он от двери голос гостьи. – Она другая, и если ты делишься едой, ты сильный. А он признаёт тебя сильным, поэтому просит еду.

Она смотрела не на Рому, а на кота, и снова у Ромы возникло чувство, что она переводит. В нём плеснуло раздражение – и от её слов, и от наглости Гренобыча, от того, что происходило, это было похоже на бред. Обернулся, швырнул колбасу в угол, где была миска кота – Гренобыч посмотрел на него с недоумением и потрусил туда, – снова схватился за чашки, тарелки, сыр, нож, и спросил, в её сторону не глядя:

– Ты что, хочешь сказать, что понимаешь? – Сам услышал, какой язвительный у него сейчас голос, и поправился – всё-таки гостья, чего он так. – Ну, зверьё. Или только Гренобыча. Или только котов, я не знаю.

– Ты злишься? – спросила она. В её голосе звучало недоумение. Рома почувствовал, что она подошла ближе, но оборачиваться не стал.

– Вот ещё! Я так. Спросил. Нельзя?

– Ты сам хочешь?

– Чего? – Рома остановился и поднял на неё глаза.

– Понимания. Большого понимания. – Её лицо было совершенно серьёзно.

– Неплохо было бы, – хмыкнул, пожимая плечами. – Понимание – штука в жизни полезная. Хорошо, когда тебя понимают. Хорошо, когда ты понимаешь. Это прямо… гармония какая-то…

Он бормотал не думая – ему надо было что-то говорить, чтобы снять напряжение. Она тоже, казалось, не слышала его, смотрела рассеянно, молчала. Но вдруг, перебив его на полуслове, решительно сказала:

– Да, можно. Тебе – можно.

– Чего? – Он опешил и посмотрел прямо на неё.

Она была какой-то странной. Лицо потемнело, все черты стали резкими, как бы высеченными из камня, а глаза – чёрными, в них словно не стало белков, волосы вились, как живые, и были мокрые, он точно увидел – мокрые. Она смотрела прямо на него, не сводя этих своих жутких глаз. В голове у Ромы тут же вспыхнула картина, увиденная в заднем коридоре «Ёлочки», как метелила она тех мужиков и как обернулась на слабое его хватит. Нет, это не те глаза, сейчас они были ещё хуже: в тех была сила, а сейчас – силища, непонятная, невозможная, и вся она была обращена к нему, на него.

Он вздрогнул и отстранился как раз в тот момент, когда она шагнула на него. Упёрся спиной в стол. Она приблизилась вплотную, и в нём всё ухнуло от ужаса – но тут же ухнуло снова, прямо в голову, потому что она вдруг припала к его губам с такой жадностью, какой он не ожидал. Его глаза оказались прикованы один в один к этим её чёрным, жутким. Голова закружилась. Но тут её язык ударил в его губы, и он закрыл глаза.

Целовала медленно, сосредоточенно. Целовала страстно, чего вчера не было и в помине. Он и подумать не мог, что она умеет так целоваться. Её язык и ласкал, и играл, и требовал. Кровь стучала в голове. Воздуха не хватало, будто она откачивала из него воздух. Он попытался вдохнуть носом – и не смог, почувствовал вакуум – в голове, во всём теле, в сознании. Стало страшно, он открыл глаза, хотел что-то сделать, но тут же понял, что не может даже подумать об этом – и страх усилился: показалось, что он забыл все слова. Забыл слова всех языков, которые были доступны ему, внутри была немота, он чувствовал её предметно, овеществленно, она лежала в его голове, как пустыня, сухая, безводная, с потрескавшейся на солнце засоленной землёй.