Чудовище для проклятой - Мария Вельская

Одно более-менее приличное платье все же нашлось. Ткань выцвела, став бледно-голубой вместо синей, воротничок — словно у студентки примерной — был безжалостно оторван. Все равно слишком истрепался! Длинные юбки я терпеть не могла, но пришлось смириться.

Небольшая серая сумка из плотной, холщовой ткани на плечо. Там — несколько монеток. Денег нашлось чудовищно мало и их стоило беречь.

Всего семьдесят монет. Из них сорок серебряных, остальное — медяшки. В Дарании денежная система была весьма проста. Всего четыре вида монет. Золотые — самые дорогие, серебрушки — сто двадцать серебряных на золотой, медные — пятьдесят таких на серебряный и угольки. Почему угольки? Эти монетки были сделаны из самого простейшего металла, который разрушался быстрее прочих, и были в ходу в основном у бедняков. Сто угольков за медяшку. Куда уж проще…

Себе не признавалась — но идти было страшно. Страшно открыть рассохшуюся облупленную дверь. Спуститься вниз по деревянной скрипящей лестнице с третьего этажа, где Каарра снимала квартиру. Хорошо, никто по дороге не попался. Входная дверь скрипнула — и впустила солнечный луч. Погода стояла жаркая, как-никак — середина ассы — или лета, если считать по-земному.

Город не был тих, все же хоть и не столичный — но один из крупнейших в стране, Гор-Даарот стоял на пересечении многих торговых путей.

Глаза пришлось зажмурить — отвыкли от такого яркого света.

Шум, гул, выкрики, скрип колес и вопли ездовых животных ошеломляли. Я замерла у входа, но тут же поспешно отодвинулась — мимо, бешено вращая глазами, пронесся огромный бородач, таща на плече бочку.

— Постор-рронись, немочь! — рявкнули во всю широту легких.

Если подумать, в Москве и пострашнее толкучки были, но… казалось, что прошлое таяло с ужасающей скоростью, забываясь. И оставляло меня наедине с растерянностью и настоящим.

Сдула с лица локон темно-каштановых, неожиданно мягких волос, хмыкнула, нацепив на лицо как можно более надменное выражение. Встречают не только по одежке! Главное — как себя поставить! Слава теперь уже моей памяти — хоть немного в городе сориентироваться.

А это ведь бедные кварталы. Альдисса жила совсем в другом месте.

Несмотря на жару, поежилась. И вздернула упрямо подбородок.

Сначала — разузнать сплетни. Или лучше потратиться на местную газету — их было даже несколько. После — зайти в любую книжную лавку и попробовать хитростью осведомиться на счёт странных цифр, даже план был.

Сходить и купить хоть немного еды.

С трудом, но добраться до продуктовых рядов удалось. Здесь было скорее что-то вроде стихийного рынка — приходилось быть крайне внимательным и осторожным, чтобы сохранить все свое при себе, да и ещё и уйти почти не затоптанным.

Крики. Шум. Гам. Похоже, реакция жуткого неприятия и раздражения шла именно от нынешнего тела. Остатки инстинктов — если это можно было так назвать. Неожиданно обострившийся нюх отчетливо улавливал в общей куче и несвежие овощи, уже прошедшие через третьи руки, и другие затхлые или откровенно неприятные запахи… Пот, азарт, гнев, усталость, раздражение…

Я не сразу осознала, что губкой впитываю чужие чувства. Что они почти захлестывают с головой, заставляя бессильно барахтаться на поверхности. Тяжело. Невыносимо тяжело и противно. И только годами выработанный в той, другой жизни инстинкт помог сосредоточиться и собраться.

Я должна. Я справлюсь!

— Эй, куда прешь! Под ноги смотри! Пьяная, что ли?

Большая тетка с пудовыми кулаками оттолкнула в сторону. Я пошатнулась и с трудом удержала равновесие, опершись о прилавок.

Проклятье.

Какой-то мелкий мальчишка в этот момент ухватил грязной рукой несколько булок — и бросился бежать с диким воплем:

— Вор! Вор!!!

Не сразу поняла, что показывают пальцами почему-то на меня.

И продавщица — молодая женщина лет тридцати на вид в туго накрахмаленном чепце мрачнеет, начиная выдвигаться из-за прилавка.

Сейчас заголосит — мелькнула мысль. Подставили. Повелась, как дура малолетняя. Забыла — это вам не Земля, не двадцать первый век. Здесь и посредь улицы без подготовки шага не сделаешь.

Инстинкт — развернуться и сбежать. А что ещё делать-то? Я прекрасно понимала — задержусь на месте — и уволокут стражи порядка именно меня, а там, мало ли что…

— Это что ж делается, люди честные среди бела дня!.. — зычный голос разнесся по округе, но внезапно его прервали.

— Дорогу его Изумрудному сиятельству графу дэс Найра с домочадцами! Дорогу Высокому роду!

Хлесткие удары плетей, от которых шустро отшатывался народ, предваряли зычный голос. Толпа заволновалась, раздалась в стороны, прижимаясь к стенкам и просачиваясь в переулки.

Мне удалось угрем проскользнуть под прилавком, проползти через соседний, вынырнуть уже с другой стороны и броситься в темноту манящего каменного коридора. Ноги несли сами, сердце гулко стучало где-то в горле, но испуг медленно сходил на нет, уступая место гневу.

В таком вот боевом настроении я снова вынырнула — уже с другой стороны площади. Успела заметить величественно и неторопливо следующий кортеж. Две кареты, окруженные вооруженной охраной в черных мундирах с алыми яркими поясами и шевронами. Рядом с каретами ехал знаменосец, и на ветру трепетал до боли знакомый герб.