Леди и война. Пепел моего сердца - Карина Демина

Ночи больше не было. День.

Свет яркий до того, что смотреть невозможно.

Воздух, который изнутри разъедает, а дышать приходится, ртом, потому как нос забит.

— Не шевелись, хуже будет.

Перевернули на бок, укрыли чем-то теплым, лохматым, пахнущим мокрой шерстью и дымом.

— Не смотри…

Дар смотрел. Наперекор. И потому, что должен был видеть. Край одеяла из овчины. Солому. Тюки, наваленные безо всякого порядка. Крестовину меча. Солдат, идущих рядом с повозкой. Дорогу. Кресты… много крестов. Людей на них.

Люди еще жили. Кричали. Плакали. Стонали. Говорили что-то, и Дар радовался, что умрут они не скоро. Но когда умрут, то будут, наконец, свободны.

Они ведь именно этого хотели…

Крестов хватило на три дня пути. На четвертый Дар сдался и начал есть.

Красная ночь возвращалась во снах до самой смерти Арвина Дохерти. В последний год его жизни Сержант каждый день ждал выброса. Ошибся.

И вот теперь снова.

Грохот нарастал и, верно, был слышен и обычным людям. Сержант отстраненно думал, что не успеет сделать все.

Вернуться в Замок.

Найти Меррон.

Забрать Снежинку.

Пробиваться лучше в порт. Там — лодка и до острова… в городе нет никого, кто хотя бы частично поглотит удар. Люди обезумеют. Сколько нужно времени, чтобы они перебили друг друга? Или хотя бы ослабели достаточно, чтобы выбраться за пределы… города? А за чертой? Как далеко накроет откат?

Волна набирала силу и… гасла, не достигнув порога. Набирала и…

— Гарнизон к оружию! — Сержант толкнул оцепеневшего дозорного. — Всех подымай!

Гасла… гасла…

Рвалась.

Не вырвалась. Умерла нерожденной, и в наступившей тишине Сержант слышал, как в едином ритме стучат сердца людей, которых вдруг стало много. Они слышали зов красной волны. И были готовы откликнуться…

…как и горожане.

Высыпали на улицы. Напуганы. Растеряны. Не знают, что чудом живы остались. И лезут под копыта.

— С дороги!

Хорошо, к эпицентру не сунутся. Не по знанию, но подчиняясь инстинктам. Иногда даже хорошо, что люди — это животные.

Распахнутые ворота. Чернота храма. Яркая мурана, потянувшаяся было — чует кровь — но отпрянувшая. Не признала все-таки.

Изольда в полудреме.

Кровь на полу… немного.

И храм стоит, значит, получилось. Город пощадили. Изольда жива.

Дохерти вернется.

Осталось малость — дожить до возвращения.

Разум рассчитывал варианты. Немного. Пробиваться к границе или хотя бы на Север. Сколько пойдет за Сержантом? Сотни две, вряд ли больше. И долго эти сотни не продержатся.

Корабль?

Море зимой неспокойно. Да и Сержант ничего не смыслит в корабельных делах. Значит, придется довериться. Нельзя доверять.

Остается Замок. Осада. И надежда, что Дохерти соизволит не задерживаться в нулевой зоне.

Вернуться получилось, как и добраться до Башни.

Выставить охрану.

Опоздать к Меррон.

Сиг, которому поручено было найти и взять под охрану, лишь руками развел и пробормотал, оправдываясь:

— Какого ляду ты сразу охрану не приставил?

Сержант и сам себя спрашивал. Ответа не было, кроме собственного тупого упрямства и желания сделать все наперекор. Ему ведь рекомендовали. Предупреждали. Настаивали.

И померещилось, что принуждают.

— И это… там к тебе… — Сиг отворачивается.

А ведь Меррон ему не по вкусу пришлась. Высказался, что Сержант к одной кобыле вторую нашел.

Леди Элизабет сидела за столом, на том самом месте, которое облюбовала ее племянница. Та забиралась на стул с ногами, и узкие длинные ступни выглядывали из-под полы. В задумчивости Меррон шевелила пальцами и почесывала пером пятку. А потом совершенно искренне удивлялась, откуда на чулке чернила. Она тяжело привыкала к смене места. Беспокоилась. Вздрагивала от малейшего шороха, сама того не замечая. Стеснялась трогать его вещи.

И бесстыдно спала нагишом.

— Я… — леди Элизабет сглотнула. — Прошу прощения, что… без приглашения, но…

Она не представляла, как сказать то, что должна была. И Сержант помог.

— Вас прислали сообщить мне, что Меррон вернут, если я проявлю благоразумие.

— Д-да.

Надо было слушать, что говорили. И самому думать. Спрятать. Запереть.

Казалось, успеется. Есть время в запасе.

И нет мотива.

Доверенное лицо — слишком незначительная фигура, чтобы руки марать.

Кто знал, что счет пойдет на минуты?

Кто-то знал. И охрану вырезал бы. Но это — не оправдание.

— Если вы не согласитесь, — по тону леди Элизабет стало очевидно, что она именно так и думает: Сержант не согласится, — то Меррон убьют. Вам просили передать…

Сверток на столе, на который леди опасается смотреть: ее уже ознакомили с содержимым. Сержант медлил разворачивать тряпицу, пропитавшуюся кровью, побуревшую, заскорузлую.

Они не причинят вреда Меррон.

Ценный товар.

Пока уверены, что ценный — не причинят…

В холстине — палец и прядь волос. Палец мужской, слишком толстый, короткий и с желтым ногтем. Да и резали после смерти. А вот волосы — Меррон. Ею пахнут.

— Это не ее палец, — Сержант взял прядку, перевязанную красной нитью. — Она цела и будет цела.

Некоторое время. Потом убьют, даже если он исполнит то, что просят — а Сержант сомневался, что сумеет исполнить. Кому нужны свидетели? Вопрос лишь в том, насколько мучительна будет эта смерть. Возможно, Меррон повезло, что она некрасива.

— Кто вам это принес?

— Леди Мэй.

Мелькнула надежда, что шанс все-таки есть. Обменять Меррон на тех любителей литературы, которые ждут возвращения лорда-дознавателя.

Среди них, кажется, две дочери леди Мэй.

А вот сын ушел. Жаль. С сыном надежней было бы.

— И чего она хочет?

— Чтобы вы передали леди Изольду под опеку Совета.

Шанс умер.

— Завтра к вам обратятся… представители… и если вы… вы откажете…

Она все-таки разрыдалась, а Сержант ничем не мог ее успокоить. Он откажет.

И попробует потянуть время.

Выторгует сутки. Или двое. А дальше… всегда кем-то приходится жертвовать. Он ведь предупреждал об этом. Одна радость — за порогом Меррон не придется долго ждать.