Близится утро - Сергей Лукьяненко

Уж не знаю, кто мог в такой камере пятьдесят лет прожить.Может, дикий гренландец или исландец, привыкший среди льдов жить, на морозенужду справлять и снегом умываться. Холодно! Все время холодно, а ведь сейчастеплая ранняя осень стоит. Холод мешал спать, холод не давал думать, холодтянул силы. Хоть бы одеяло какое! Хоть бы одежду оставили!

Первую ночь в камере я не мог даже глаз сомкнуть.Промучился, то пытаясь зарыться в опилки – тогда ледяной пол высасывал из менятепло, то сгребая все под себя – тогда мучил холод, идущий от каменных стен.

Но, проснувшись, я обнаружил, что в какой-то миг все-такизадремал. Пошел в угол, к воде и сливу, да и наткнулся на что-то круглое имягкое, лежащее на полу.

Это оказался мой паек. Ползая по камере, я нашел две вареныекартошки, маленькую репку, ломоть хлеба и кусок соленой трески. Еда былапомятой, видно, ее попросту, без церемоний, скинули через решетчатый люк. Вот ирухнул еще один мой план – подкараулить надзирателя в тот момент, когда онбудет разносить еду.

Справив дела и умывшись, я вернулся к своим опилкам. Очистилкартофелину – интересно, скоро ли я перестану ее чистить и начну жрать скожурой? – да и стал есть, вприкуску с треской.

В общем-то прилично кормят. Хлеб черствый, но пшеничный, изхорошей муки. И рыба не вонючая, такую и на воле с удовольствием едят.

А вот супчика наваристого или каши горяченькой мне теперь непопробовать. Это ведь миску потребуется спускать в камеру. Значит, есть риск,что отчаявшийся узник бросится на тюремщика… а риска святые братья не любят.

Вторую картофелину и репку я оставил на потом. Привычно ужесгреб вокруг себя опилки, будто птица, в гнезде поудобнее устраивающаяся, истал размышлять.

По всему выходило, что своими силами мне не выбраться.Никак. До люка не добраться, подкоп не сделать, затопление устраивать никакогосмысла нет. На самый худой конец я оставил попытку дыру сливную расковырять дав канализацию прыгнуть. Наверняка об этом архитекторы подумали, и ждет менялибо крепкая бронзовая решетка, либо труба такая узкая, что не протиснешься.Это та же смерть, только совсем уж позорная – в нечистотах захлебнуться.

Значит, единственная слабина, которую мне искать стоит, – влюдях. В тюремщике моем ненаглядном, в человеке с мертвыми глазами. Тщание, нобез лишней жестокости… хорошо говорит, как по писаному. Неужели нет у негослабых мест? Корысть, азарт, трусость… Только ведь и подкупить мне его нечем, ине запугать никак. А самое плохое – вовсе он не собирается со мнойразговаривать. Даже еду по ночам разносят, вот чего удумали!

Выходит, этой ночью придется бодрствовать…

Спать вроде как и не хотелось. Но я все-таки лег и честнопопытался подремать. Получилось, и даже сон мне сниться начал. Снилось, что мыснова бежим по темным, ночным улочкам Неаполя, с опаской поглядываем наАрнольда, что тащит беспамятного Маркуса, одним лишь каменным лицом редкихпрохожих распугивая… Но в отличие от настоящего нашего бегства, всего три дняназад случившегося, я прекрасно знал – мы прямо на засаду движемся. Знал – и немог о том сказать. Знал – и шел вперед. Как Искупитель, с апостолами навстречуримским солдатам движущийся…

Вот только Искупитель не зря Богу-отчиму в Гефсиманском садумолился. Минула его смерть постыдная, принес он в мир Слово…