Реквием - Лорен Оливер

До свадьбы тринадцать дней. Подарки уже начали прибывать: супницы и ложки для накладывания сала­та, хрустальные вазы, горы белоснежного постельного белья, полотенца с вышитыми монограммами и вещи, о существовании которых я раньше даже не подозре­вала: порционные горшочки, ножи для снятия цедры, пестики. Это язык брака, язык взрослой жизни, и он абсолютно чужд мне.

Двенадцать дней.

Я сижу перед телевизором и пишу благодарствен­ные открытки. Отец теперь держит постоянно вклю­ченным как минимум один телевизор. Интересно, мо­жет, это отчасти вызвано желанием показать, что мы можем себе позволить транжирить электричество?

На экране появляется Фред — наверное, уже в деся­тый раз за сегодня. Его лицо слегка отливает оранжевым из-за грима. Звук приглушен, но я знаю, что он говорит. В выпусках новостей мусолят сообщение про создание департамента энергии и замысел Фреда о Черной ночи.

В ночь нашей свадьбы треть семейств Портлен­да — все, кого подозревают в причастности к сопротивлению или в сочувствии ему, — будут погружены во тьму.

«Свет горит ярко у тех, кто повинуется. Прочие же будут жить в темноте до скончания жизни своей» (Руководство «ББС», псалом 17). Фред использует эту ци­тату в своей речи.

«Благодарю вас за льняные салфетки с кружевом. Именно такие я выбрала бы сама».

«Благодарю вас за хрустальную сахарницу. Она бу­дет превосходно смотреться на столе».

Раздается звонок в дверь. Я слышу, как мать идет к двери, и приглушенное бормотание. Секунду спустя она появляется в комнате, раскрасневшаяся и взвол­нованная.

— Фред! — объявляет она, но Фред уже входит сле­дом за нею.

— Благодарю вас, Эвелин, — произносит он отры­висто, и мать, восприняв это как намек, оставляет нас одних. И закрывает за собою дверь.

— Привет. — Я встаю, сожалея, что не надела что-нибудь получше старой футболки и потрепанных шорт. На Фреде темные джинсы и белая рубашка, ру­кава закатаны по локоть. Я чувствую, как он окидыва­ет меня взглядом, замечая растрепанные волосы, рас­поротый шов по краю шорт, то, что я совершенно не накрашена. — Я тебя не ждала.

Фред ничего не говорит. Теперь на меня смотрят два Фреда, экранный и реальный варианты. Экранный Фред улыбается, подавшись вперед, он держится не­принужденно и расслабленно. Настоящий Фред дер­жится холодно и смотрит на меня свирепо.

— Что-то случилось? — спрашиваю я после того, как молчание затягивается на несколько секунд. Я пе­ресекаю комнату, подхожу к телевизору и выключаю его, отчасти потому что благодаря этому могу не смо­треть, как Фред смотрит на меня, а отчасти, потому что не могу уже выносить этого раздвоения.

Когда я оборачиваюсь, то судорожно втягиваю воз­дух. Фред бесшумно подошел ближе и теперь стоит вплотную ко мне, с белым от ярости лицом. Я никогда прежде не видела его таким.

— Что слу... — пытаюсь повторить я, но Фред пере­бивает меня:

— Это что такое, черт подери?! — Он лезет в пид­жак и достает сложенный коричневый конверт. От резкого движения несколько фотографий вылетают из конверта и рассыпаются по столу.

На снимках я, схваченная объективом. Щелк. Я иду, наклонив голову, мимо ветхого дома — дома Тиддлов в Диринг Хайлендсе, — пустой рюкзак болта­ется на плече. Щелк. Вид сзади: я пробираюсь через зеленую густую поросль и тяну руку, чтобы убрать с пути ветку. Щелк. Вполоборота, с удивленным видом, осматриваю заросли позади меня, пытаясь понять, от­куда донесся звук, тихий шорох движения, щелчок.

— Не желаешь ли объяснить мне, — холодно про­износит Фред, — что ты делала в Диринг Хайленде в субботу?