Иномирец - Никита Баранов

Как только оркестр смолк, зрители вновь расселись по трибунам. Низко поклонившись, герцог удобно расположился в своём ложе и стал наблюдать за происходящем с самой удобной точки на всей арене.

Распорядитель — тот самый причисленный к лику святых ещё при жизни Джозеф Райзен — появился посреди ристалища и стал называть всех участников по парам. Как только звучало имя очередного знатного рыцаря, так сразу один из секторов трибун протяжно визжал, кричал, гоготал и всячески поддерживал своего фаворита, а сам поддерживаемый воин поднимал своего коня на дыбы и высоко махал рукой. Когда же очередь дошла до Виктора, все вокруг замолчали, и лишь два голоса: Герберта Чаризза и Даши развеяли кромешную тишину своими напутственными торжественными возгласами.

Первыми выступали двое рыцарей с труднопроизносимыми именами. Сперва они дождались, пока остальные участники отойдут в сторону, после чего разошлись по разным краям длинной перекладины и вооружились поднесёнными им копьями. Несмотря на примерно одинаковую поддержку зрителей, на вид разница между этими воинами казалась очень существенной. Один из них был выше другого на полторы головы и шире в плечах почти в два раза. Лошадь его, соответственно, тоже была массивнее и внушительнее, отчего результат казался заранее предрешённым.

Рыцари поклонились толпе, повернулись друг к другу и пригнулись, прижимаясь к гривам своих четвероногих товарищей.

— Начинайте! — повелел герцог, и сразу же прозвенел гонг.

Двое всадников несколько шагов по направлению друг к другу преодолели неспешно, словно пытаясь прочувствовать почву или заставить оппонента испытать определённую нервозность. После этого стремительно набрали скорость и нацелили наконечники копий каждый в сторону другого. Они пригнулись ещё сильнее, разгоняясь всё быстрее и быстрее, и вот до столкновения остаются уже считанные доли секунды… толпа замерла в ожидании; она затаила дыхание, не произнося ни звука, ожидая результатов первого поединка.

Когда всадники столкнулись, послышался звонкий удар. Сперва было непонятно, кто победил, потому что оба оппонента остались в сёдлах, но всего через секунду здоровяк воздел своё оружие вверх, ознаменовывая свою победу, а его противник, теряя устойчивость, завалился из седла вправо. Зацепившись за стремя ногой, он не рухнул на землю полностью, и конь протащил его ещё с десяток метров прежде чем остановился и стал смиренно ожидать дальнейших действий.

Толпа, как и ожидалось, взревела. Довольный интересным началом Герберт захлопал в ладоши, а его дочь демонстративно прикрыла лицо ладонями, выказывая свою нелюбовь к подобному варварству. По странным причинам уверенности в Викторе не убавилось, и он, постоянно поддерживая свой боевой дух воспоминаниями о Лизе, лишь зверел с каждой минутой, всё больше и больше желая опробовать себя в качестве боевого всадника с длинным турнирным копьём в руках. К тому же, терять такой настрой было попросту невыгодно — бой Виктора должен был случиться всего через две схватки.

К побеждённому рыцарю подбежали его помощники. С трудом подняв тяжеленное латное тело, они отнесли бедолагу в санчасть, а там, где они его проносили, на земле оставались крупные кровяные кляксы. Один из глашатаев объявил, что принявший поражение благородный сэр Кракувулин во время удара потерял сознание от мощного удара копьём в шлем, и челюсть благородного сэра Кракулина более не способна прожёвывать хоть что-либо жёстче свежего белого хлеба. Виктор неожиданно для себя рассмеялся над этими словами, что внутри стального панциря прозвучало очень зловеще, и этот смех, многократно усиленный эхом, услышали все участники турнира, что, возможно, могло их слегка деморализовать.

По сигналу ещё одна пара рыцарей заняла исходные позиции. На сей раз воины казались равными по силе и габаритам, но только одному трибуны рукоплескали, а другого освистывали. Виктор решил ни у кого не спрашивать, почему всё происходит именно так, и сделал вид, что его ничего не удивляет. Он с интересом разглядывал процесс приготовления к началу поединка, как оруженосцы с трепетом отдают своим наставникам их личные турнирные копья, кланяются им и отходят в стороны. Как сами рыцари совершают ритуальные жесты, видимо, помогающие в битве и приносящие удачу, а после совершают поклоны герцогу и низко-низко пригибаются к лошадиным гривам.

Удар гонга — и всадники устремились навстречу друг другу. Из-под копыт облачённых в специальные лошадиные доспехи коней высоко вверх вырывались клочки ещё влажной от утренней росы травы и чёрной грязи. Каждый шаг, каждый удар по земле оставлял неглубокие выемки, и если так пойдёт и дальше, то к концу турнира от былой красоты ристалища не останется и следа. Рыцари всё сближались и сближались, набирая скорость; удар таким копьём без заранее набранного разгона не принёс бы желаемого результата. А два неумолимо приближающихся друг к другу объекта, скорость которых могла достигать тридцати, сорока, а то и пятидесяти километров в час, обеспечивали даже тупым турнирным пикам столь великую мощь удара, что далеко не каждый после такого мог самостоятельно подняться на ноги и продолжать жить нормальной жизнью. Верхом же мастерства в этом виде «несмертельного» поединка считалось «переломить копьё» о противника, но на самом же деле подобные случаи имели место быть чрезвычайно редко. Хотя хроники нередко говорили о том, как ломались настоящие боевые копья на полях сражений, но это уже были совершенно иные ситуации с отличными от сегодняшнего поединка «правилами», которых, по сути, и не было вовсе.

То ли одно из копий оказалось длиннее, то ли кто-то из рыцарей проявил себя как более ловкий и проворный боец, но всего через несколько секунд после начала этого раунда прозвучал звук удара, и тут же объявился победитель. Что-то прокричав, он пустил в сторону герцогской дочки воздушный поцелуй и вальяжно удалился прочь, освобождая место для следующей пары.

В таком темпе прошёл ещё один бой. Всё было так же, как и в прошлые разы: двое становятся друг напротив друга, разгоняются и совершают выпады, после чего один, принимая поражения, вылетает из седла, а другой, побеждая, переходит на следующий этап соревнования. Виктор вдруг понял, что ничего сложного в этом нет, равно как нет в турнире особой доблести или проявления своих воинских талантов. Всё, что могло принести участнику победу — это лишь крепость его доспехов, длина копья и уверенность в собственных силах. На последнее очень влияла поддержка сидящей на трибунах толпы, которая, в свою очередь, формировалась на основе репутации участника. То есть, грубо говоря, чем лучше отношение зрителей к рыцарю, тем успешнее окажется его выступление.

Когда очередного поверженного унесли в санчасть, глашатаи объявили о начале поединка эльдормена Джеймса Берка и сэра Сэмюеля Мортонса. Сердце Виктора бешено заколотилось, но не из-за страха или волнения, а от прилившей вдруг ярости, от взыгравшего в крови адреналина и непомерного желания победить, вырвать победу, выгрызть её вместе с глоткой противника, если потребуется. В седле он сидел уже вполне уверено и укоренённо, а потому без особого труда послал коня на стартовую позицию. Сам не зная почему, он указал рукой в сторону сэра Мортонса, после чего демонстративно провёл большим пальцем у горла. Трибуны от такого жеста заворожённо загудели — им нравилось всё, что означало нарушение привычного для зрителей уклада жизни. Разумеется, самим принимать участие в подобных соревнованиях они бы никогда не стали, но вот поглазеть на подобное со стороны — это милое дело.