Сироты небесные - Ирина Андронати

31-й год после Высадки, 13-го числа 4-го месяца

Утро началось с неожиданности.

Точнее, началось оно вполне обычно – закряхтел проснувшийся пан Ярек и, не открывая глаз, запел "Шумел сурово Брянский лес, спускались синие туманы…" Голос у него был что надо – загудела висящая на стене старая гитара, а пацанов как ветром повыдуло из-под одеял: на несколько секунд застыли посреди горницы, обалдело моргая со сна, а потом засуетились – одеваться, умываться, шариться по запасам, строгать хлебушек… Этого Олег ждал, к этому он загодя подготовился. Он встал – ноги худо-бедно, но уже держали в вертикальном положении – и торжественно объявил:

– Сказка о бутербродах!

Трое мальчишек с любопытством уставились на учителя.

– Погоди-погоди, – заворочался пан Ярослав, – сейчас в морду плесну для ясности…

Именно это он и сделал, не потратив лишнего мига, опустился на скамью рядом с кадкой, проморгался мокрыми ресницами и махнул рукой – мол, давай.

– Если вы думаете, что бутерброд не способен думать и чувствовать, – начал Олег, почему-то волнуясь, – вы просто ничего не знаете. Каждый бутерброд – индивидуален и неповторим. Каждый из них мучается ожиданием неминуемой и мучительной смерти. Самые сообразительные – прячутся на дно тарелки, самые самоотверженные – выбираются наверх, закрывая собой собратьев. Но каждый – каждый! – замирает от ужаса, когда его подхватывают гигантские пальцы, каждый беззвучно кричит, завидев приближающуюся пасть, каждый корчится от боли, перемалываемый жуткими зубами… – Олег выдержал паузу, наблюдая за произведённым впечатлением, и коротко закончил: – Поэтому бутерброды есть нельзя.

Мальчишки дружно хлопали глазами. Пан Ярослав смущенно откашлялся.

– Никак, Олежа, тебя ночью вдохновение посетило. Сподобился.

– Может, и вдохновение, – накатил Олег для закрепления педагогического эффекта. – Не сплю ж ни черта. Немножко порисовал, устал быстро, руки теперь как грабли, а потом вот…

– А что рисовал? – спросил Михель.

– Да картинки для нашей кошки. Её Тейшш зовут, запомнили? Надо же с ней как-то договариваться. Ты, Ярослав, глянь потом, чего сообразишь, ты ж у нас к языкам способный. И парней загрузим, дети должны легко обучаться. А то сколько я ещё говорящим протяну…

Похоже, Олег и вправду сильно сдал. Раньше произнести подобную фразу при учениках – у него бы язык просто не повернулся. Мальчишки неловко затоптались, разом забыв и о завтраке, и о раненой кошке.

Пришлось Дворжаку заворчать и навести маленький шухер. Быстро разогнал кого по воду и за дровами, кого за жратвой. Можно есть бутерброды или нельзя – вопрос спорный, равно как и про скорость детского обучения (Ярослав тоже склонялся к этой точке зрения, но многолетняя практика средних школ – что земных, что местной – в теорию упрямо не укладывалась), а вот жрать заготовленный неприкосновенный запас – уж точно никуда не годится. Жратву надо добывать. И главное: с какой скоростью эти спиногрызы учатся – ещё никому точно не известно, а вот забывают они всё – со свистом. Это паршиво, но сейчас весьма кстати.

И день, начавшийся с Олежкиного литературного дебюта, неторопливо поволокся дальше. После вчерашнего решения никуда пока не соваться, а ждать, что скажет по выздоровлении подобранная кошка, времени вдруг оказалось – никогда у мальчишек столько не было. Будто пятнадцать уроков русской грамматики подряд. Или даже сто.

После завтрака Артём прибрался в доме, вымыл посуду, рассортировал отмокшие корешки, поставил вывариваться, наладил стол, скособочившийся, когда накануне второпях заносили на носилках кошку – Тейшш, сказал Олег, – заготовил дров и сложил новую растопку, осмотрел и почистил одёжку и обувь – а солнце едва-едва передвинулось ближе к зениту. Разговаривать не хотелось, и Артём, сказавшись, ушёл на старицу рыбачить. Никто не опасался погони: ушли они далеко, куда дальше, чем успели бы добраться пешком, а укрытые дождевым лесом берега старицы не просматривались и с неба. Уговорились, что вернётся к дождю.