Проклятие победителя - Мари Руткоски

— Ну и что ты делаешь, Арин?

Тот сонно потер глаза и взглянул на Сарсин. Он случайно задремал в кресле. Уже рассвело.

— Я не смог уснуть в своей старой комнате. Здесь, в покоях этты, я хотя бы…

— Я сейчас говорю не о твоем выборе комнаты, хотя она, если задуматься, находится подозрительно близко к восточному крылу.

Арин поморщился. Разумеется, обычно победители забирают себе пленниц только с одной целью.

— Все не так, как ты думаешь.

— Да неужели? Ты при всех назвал ее своим трофеем.

— Но это неправда.

Сарсин вскинула руки.

— Тогда почему ты так сказал?

— Потому что я не знал, как еще мне спасти ее!

Сарсин замерла. Потом наклонилась к нему и потрясла его за плечо, будто пытаясь разбудить.

— Спасти валорианку? Зачем?

Арин схватил ее за руку.

— Прошу тебя, выслушай меня.

— Обязательно, как только начну понимать хоть что-нибудь из того, что ты говоришь.

— Помнишь, я делал за тебя уроки в детстве.

— И что?

— Я велел Анирэ заткнуться, когда она смеялась над твоим носом. Помнишь? А она меня толкнула.

— Красота сослужила твоей сестре дурную службу. Но все это было давно. К чему ты это вспомнил?

Арин взял ее за обе руки.

— Сейчас мы вместе, но это ненадолго. Придут валорианцы, будет осада, — пробормотал он, с трудом подбирая слова. — Прошу тебя, во имя богов, просто послушай.

— Ох, Арин. Разве ты еще не понял? Боги тебя не услышат. — Она вздохнула. — Но я, так и быть, выслушаю.

Арин рассказал о том дне, когда Кестрель купила его, и обо всем, что произошло потом. Он ничего не утаил.

Когда он договорил, глаза Сарсин смотрели совсем по-другому.

— Какой же ты все-таки дурак, — вздохнула она, но ее голос звучал нежно.

— Ты права, — прошептал он.

— И что ты будешь с ней делать?

Арин беспомощно откинулся на резную спинку отцовского кресла.

— Не знаю.

— Она просила о встрече с больной подругой. Говорит, ты ей обещал.

— Да, но это невозможно.

— Почему?

— Кестрель ненавидит меня, но пока она еще со мной разговаривает. Когда она увидит, что стало с Джесс… я больше ни слова от нее не услышу.

Кестрель сидела на лоджии. Там было тепло и повсюду стояли цветы в горшках, распространяя свой солоновато-молочный аромат. Солнце уже высоко поднялось над горизонтом. Оно подсушило капли, которые остались на стекле после ночной бури. Ливень потушил пожар в городе. Кестрель все утро смотрела из южного окна и видела, как пламя угасало.

Ночь была длинной, утро тоже. Но ей не хотелось спать.

Ее взгляд упал на одно из растений. Гэррани называли его девичьим шиповником. Это был большой куст с толстыми стеблями, посаженный, наверное, еще до войны. Его листья напоминали цветы, потому что на солнце они из зеленых становились огненно-красными.

Кестрель невольно вспомнила о поцелуе Арина, о том, как от прикосновения его губ у нее внутри вспыхнул яркий свет и ей показалось, что сама она обратилась в пламя.

Кестрель распахнула дверь лоджии и вышла в сад на крыше, обнесенный высокой стеной. Она вдохнула холодный воздух. Ее окружали мертвые растения: их бурые листья, стебельки, которые сломаются, стоит только притронуться к ним. На земле были выложены замысловатые узоры из гальки. Серые, синеватые, белые, по форме камни напоминали птичьи яйца.

Кестрель провела рукой по холодной стене. Ни сколов, ни выступов — не за что зацепиться. Перелезть не получится. В дальней стене она увидела закрытую дверь, но не знала, куда та ведет.

Кестрель задумалась, кусая губы. Потом вернулась на лоджию и, вытащив на улицу девичий шиповник, разбила горшок о камни.

Время шло. Кестрель смотрела в окно. Солнечный свет приобрел золотистый оттенок. Пришла Сарсин и увидела разбитые горшки в саду. Она собрала керамические осколки и прислала других гэррани обыскать комнаты.

Кестрель специально спрятала несколько острых и опасных с виду осколков там, где их непременно найдут. Но самый лучший, тот, которым можно было легко перерезать горло, висел за окном. Она обвязала его тканью и повесила среди листьев вечнозеленого плюща, который плелся по стене возле ванной. Потом она закрыла окно, зажав краешек материи между рамой и подоконником.

Его не нашли, и Кестрель снова оставили в покое.

Глаза закрывались, а руки и ноги казались свинцовыми, но она все не ложилась спать. Наконец Кестрель попыталась сделать то, чего больше всего боялась: начала расплетать волосы. Изо всех сил дергала себя за косички и ругалась, когда они путались еще больше. Ей не давали уснуть боль и стыд. Она постоянно вспоминала, как руки Арина перебирали ее волосы, как его пальцы касались шеи.

Вернулась Сарсин.

— Принеси мне ножницы, — попросила Кестрель.

— Ты же знаешь, что я тебе их не дам.

— Потому что боишься, что я ими зарежусь?

Женщина не ответила. Кестрель подняла взгляд, удивленная ее молчанием и тем, что Сарсин отчего-то стала смотреть на нее с задумчивым интересом.

— Тогда отрежь мне волосы, — сказала Кестрель. Она бы и сама это сделала самодельным ножом, который спрятала в плюще, но тогда у ее тюремщиков могли возникнуть вопросы.

— Ты же светская дама, потом еще пожалеешь.

Кестрель почувствовала, как на нее накатывает невыносимая усталость.

— Пожалуйста, — произнесла она. — Я больше не могу.

Арин плохо спал, а когда проснулся, удивился тому, что находится в покоях отца. Однако он чувствовал себя счастливым. Может, его удивило не место, где он проснулся, а ощущение счастья, от которого он успел отвыкнуть. Оно было старым и каким-то скованным, будто больной сустав.

Арин провел рукой по лицу и встал. Пора было идти. Плут, конечно, дал ему время отдохнуть в родном доме, но нужно было продумывать дальнейший план.

Арин спускался по лестнице западного крыла, когда заметил Сарсин этажом ниже. Она несла в руках корзину, которая была наполнена чем-то, похожим на золотую пряжу. Он сбежал вниз по лестнице, догнал кузину и схватил ее за руку.

— Арин!

— Что ты наделала?

Сарсин вырвалась из его хватки.

— Она сама попросила. Возьми себя в руки.

Но Арин вспомнил, какой была Кестрель в день перед балом. Как ее волосы золотом сияли в его ладонях. Он вплел свое желание в каждую косичку, мечтал и в то же время боялся, что она его поймет. Он встретился с ней взглядом в зеркале, но не знал, не мог угадать ее чувств. Он знал лишь о том, какой огонь горит в его собственной груди.