Мастер ветров и вод - Надежда Первухина

Меняют города, но не меняют колодец.

И Цзин

— Мне не нравится эта мебель, — сказала Соня накануне за ужином. — Я хочу все изменить.

Мебель, о которой шла речь, находилась в гостиной и выглядела как витрина ювелирного магазина — в смысле сияла, очаровывала и не давала подступиться. Раньше Соня на этот гарнитур надышаться не могла. С чего теперь такое недовольство?

Соня вот уже почти месяц как вышла из больницы. И хотя срок это небольшой, за месяц после операции на сердце вряд ли можно прийти в стопроцентно здоровое и бодрое состояние, но все-таки... С Соней творилось что-то странное. Она подолгу спала, а просыпаясь, все равно выглядела вялой и сонной; из еды предпочитала только творог и кефир и становилась сама не своя, если я включала телевизор или музыкальный центр. Я понимала — Соня перенесла тяжелую болезнь, даже клиническую смерть, но ведь надо возвращаться к жизни, а не бродить бледным призраком по всем комнатам. Соня была равнодушна к книгам, газетам и модным глянцевым журналам, яркие страницы которых, по моему мнению, способны восстановить хорошее настроение даже у дамы, страдающей депрессивным неврозом. Я несколько раз на дню старалась вовлечь Соню в разговоры, значимые и незначимые беседы, но она отвечала односложно, чувствовалось, что ни я, ни мои разговоры ей не нужны. Девочки-студентки, которые приходили убираться в Сонином особняке, и те почувствовали перемены в Сонином характере, стали халатно относиться к своей работе, а одну из девиц я буквально поймала за руку, когда она пыталась прикарманить одну Сонину безделушку из белого янтаря! Это что же творится на свете, господа!

Пришлось мне самой быть и за уборщицу, и за повара, и за психотерапевта (хотя последнее в силу замкнутости Сониного характера было практически неосуществимо). Меня это не утруждало, но ставило в неловкое положение. Я ощущала себя чужой в чужом доме, странным атрибутом этого особняка, до которого нет дела хозяйке.

Этими своими размышлениями я как-то поделилась с Марком Косарецким. Он ни разу не появлялся в особняке с тех пор, как туда вернулась Соня, и я считала это проявлением такта с его стороны: Соня и без того плоха, не хватает ей еще конфликтов с Марком, неудачным возлюбленным и бывшим другом. Но по телефону мы общались с ним довольно часто.

— Марк, Соня с каждым днем становится все более апатичной и замкнутой, — пожаловалась как-то я вольному художнику. — Я не знаю, что мне делать.

— А что вы можете сделать? — ответил вопросом на вопрос Марк. Что за противная привычка! И снова на «вы», словно эта официальность теперь имела какое-то значение!

— Я не уверена, что вообще должна что-то делать, — вспылила я. — Я же не врач и не сиделка. Я все чаще и чаще думаю о том, чтобы возвратиться в Китай. Чего ради я торчу в Сонином особняке и мозолю ей глаза? Мне кажется, Соня вообще скоро перестанет меня узнавать...

Марк сказал:

— Нила, на вашем месте я не стал бы бросать Соню в таком состоянии и бежать в Китай. Ну что у вас там в Китае?

— Между прочим, родной дом и дочь, по которой я скучаю!

— Но за вашей дочерью и за домом наверняка есть кому присматривать. А за Соней присмотреть некому. Платная сиделка тут не поможет... Вы ее подруга, так будьте подругой до конца!

— До какого конца?! — пугалась я, на этом разговоры обычно завершались.

Несколько раз к Соне приходили посетители — коллеги по работе и даже директор их магазина. Соня вежливо выслушивала их пожелания скорейшего выздоровления, а потом несколько картинно падала в обморок. Коллеги пугались, я принималась хлопотать возле больной, визит комкался, разговоры смолкали... Черт знает что! Как-то, после очередного обморока, когда я отвела Соню в спальню и уложила там, дав успокоительных капель, со мной решила поговорить директриса магазина «Экзотика».