Два жениха и один под кроватью - Марина Ли

В КОТОРОЙ ГЕРОИНЯ ПОКАЗЫВАЕТ СЕБЯ ВЫСШЕМУ СВЕТУ

Когда я добралась до ворот БИА, встретив по пути своего триумфального шествия едва ли не весь преподавательский состав и добрую половину студентов, Бред уже приехал и ждал меня, лениво вышагивая возле наёмного экипажа. Как по заказу — впрочем, почему как? Не иначе маги Ковена постарались и развеяли тучи над столицей — погода была свосем не октябрьская. Не было ни мерзкой, уже ставшей привычной мороси, ни пронзительных порывов ледяного ветра, а с чистого неба мне подмигивали яркие звёзды и да показывала румяный бок полная луна.

То есть совершенно ничто не мешало мне остановиться на нижней ступеньки крыльца, чтобы полюбоваться на своего красавчика-братца. По случаю торжества на нём была парадная белоснежная форма отставника, чёрный бикорн с белой петлицей, на груди медали и орден имени Лаклана Освободителя, шпага у бедра.

— Бред, — окликнула я.

Услышав мой голос, брат вскинулся, обвёл меня довольным взглядом и, широко улыбнувшись, подмигнул мне.

— Что-то мне подсказывает, что все девы на выданье сегодня вечером объявят на тебя охоту. Тебе к лицу мундир.

— Невесты? — Он хмыкнул. — Не знаю. А вот самострел я зря с собой не прихватил. Одной бутафорской шпагой со всеми твоими поклонниками я точно не справлюсь. Ты невероятно хороша, Брен.

Я зарделась от похвалы и протянула брату руку.

— Как любит говорить наш папенька, — напомнила я, — красотой мы с тобой в маму.

— И то правда, — согласился брат, а затем приложился губами к моей перчатке, помогая преодолеть последнюю ступеньку, после чего отпустил мои пальцы и отошёл на пару шагов, чтобы ещё раз полюбоваться на труды фру Агустины.

— Какая же ты! — Я довольно улыбнулась. Что ни говорите, а слушать комплименты любит любая женщина. — У меня нет слов! Прав был отец. Надо почаще тебя приглашать, подарки дарить. В конце концов! Брат я или нет.

— Ты перепутал, — рассмеявшись, напомнила я. — Это мама тебе намекала на подарки для сестры.

— Да? — Бред виновато почесал бровь и сдвинул шляпу на затылок. — Похоже, они оба мне об этом говорили. Вот я осёл…

— Неправда, ты у меня лучше всех! — возразила я, а когда мы устроились на подушках наёмного экипажа, добавила:

— Спасибо. Я рада, что ты меня пригласил.

Бред накрыл своею ладонью мою и пылко заверил:

— И я рад, Мотылёк! Очень! Ты для меня самый важный человек в этом мире, ты же знаешь! Я всё сделаю для того, чтобы ты была счастлива. Всё!

Я смущённо кашлянула, намекая на некоторую неуместность этого внезапного признания, и замерла, нахмурившись. Всего на миг, такой короткий, что мне вполне могло в показаться, — но не показалось, я уверена! — в глазах брата промелькнуло нечто очень-очень похожее на вину.

— Бред.

— А?

Он дурашливо улыбнулся, а у меня сердце зашлось от тревожного предчувствия. Была у братца одна отличительная особенность: признаваться в любви близким, если чувствовал за собою какую-то вину.

Однажды он сказал маме, что не ходил с деревенскими мальчишками прыгать в озеро со скалы (я тогда лежала дома с больным горлом, поэтому в веселье участия не принимала), а потом извёл её своей ласковостью, нежностью и просто нечеловеческой заботой. Даже не знаю, чем бы всё закончилось, если бы папенька не взял в руки хворостину и не потребовал вскрыть карты. Тогда-то братец и признался, что вот уже с полмесяца не спит по ночам, изнывая от страха, что маменька узнает правду и разочаруется в своём сыне.