Метро 2033. Странник - Сурен Цормудян

Гаулейтер вернулся в проход и окинул взглядом столпившихся там людей. ССовцев, штурмпионеров, руководителей рейхсканцелярии и ждущего ответа великана Бормана.

— Комендант, — позвал Волк.

— Да, господин гаулейтер.

— Немедленно убери заставу из тоннеля, который ведет на Лубянку. Вообще чтоб ни одного человека не было на пути в тоннель. И обязательно убрать проволочные заграждения и растяжки.

Комендант вытаращил глаза и огляделся. Затем снова уставился на Волка.

— Как? Но там же, за тоннелем, советы!

— Я, твою мать, знаю об этом! Выполняй приказ! Три минуты даю! — Зарычал гаулейтер.

— Слушаюсь! — недоумевающий комендант схватил одного и своих помощников за плечо и бросился прочь, увлекая того за собой.

— Гейдрих! Эй! — Волк приготовился отдать следующее распоряжение.

— Да, слушаю. — Тот быстро подошел к гаулейтеру.

— Быстро возьми за горло этих бездельников из дипломатического корпуса. Дай им охрану и немедленно отправь в Полис. Там они должны будут встретиться с консулом большевиков и передать заявление. Запомни, что сказать и вдолби им в головы до последней буквы и интонации. Мы, четвертый рейх, верны букве нашего договора о мире и ненападении с красной линией. Однако группа реакционных заговорщиков, желающих войны между нашими великими антибуржуазными режимами подняли вооруженный мятеж. Мятеж нами подавлен, однако группа бунтарей-террористов ушла от нашего правосудия в тоннель и их нападение на пограничников станции Лубянка не имеет никакого отношения к политике и намерениям четвертого рейха. Это не объявление войны, поскольку те люди не представляют четвертый рейх. Это банда распоясавшихся разбойников и их судьба, в случае их пленения, целиком и полностью принадлежит военному трибуналу красной линии. Ты все запомнил?

Гейдрих опешил и, его реакция на сказанное практически ничем не отличалась от недавней реакции коменданта.

— Прости, Волк, но как это понимать? Какое нападение на Лубянку?

— Понимание воли вождя, есть акт веры, а не логических умозаключений. — Гаулейтер хмуро посмотрел на Гейдриха, — Сомневающиеся сейчас стоят там и слушают этого ренегата Ганса. Ты недавно заявил, что штурмовой легион предан нам до конца. А ты?

— Я же с тобой с самого начала, Волк.

После этих слов гаулейтер схватил бригаденштурмфюрера за отворот его черного мундира и притянул к себе.

— Тогда выполняй приказ, — зашипел он, — А поймешь ты все позже.

— Да но… Тоннель что ведет в Полис опасен. Ты ведь знаешь. Там и обрушение может быть в любой момент. Может тогда напрямую к советам парламентеров отправить? На Охотный ряд.

— Мы уже лет десять ждем, что тоннель рухнет. И ничего. А если я правильно оцениваю обстановку и предполагаемый ход событий, то наших парламентеров Охотный ряд встретит пулеметным огнем и никакие белые флаги не помогут. Ты понял меня?

— Я понял, — Гейдрих кивнул.

— Тогда выполняй.

— Слушаюсь.

Волк проводил его взглядом и нетерпеливо поманил рукой шефа тайной полиции.

— Слушай меня внимательно, — быстро и негромко стал говорить ему гаулейтер. — Расставь стрелков с пулеметами в пилонах. Если вдруг, толпа бунтарей кинется на сталкеров, бойцы должны будут отсекать их огнем и прикрывать бегство сталкеров. Людей с оружием там, в толпе, меньшинство. Так что скорее это буде просто погоня. Главное не дать догнать им сталкеров. В другом случае, огонь не открывать и толпу не провоцировать. Но и не давать им растекаться по рейху. Они должны будут все уйти в тоннель.

— То хочешь использовать сталкеров как наживку и натравить ублюдков Ганса на них. А те побегут в коммунякам и бунтари напорются на пулеметы красных? — шеф гестапо ухмыльнулся.

— Именно. — Волк кивнул.

— Да ты гений. Еще и красных погранцов по случаю покромсают.

— Был бы я гений, подох бы только Ганс, — поморщился Волк. — Где вещи сталкеров?

— Вот. Я принес как ты и сказал. — Шеф гестапо показал на лежащие у стены два рюкзака и автомат.

Гаулейтер взял в руки оружие.

— Рожок полный? — спросил он.

— Нет. Семь патронов только. Я проверял.

Тогда Волк быстро отстегнул рожок и бросил на пол. Затем бесцеремонно выдернул из подсумка ближайшего штурмовика полный и снарядил им автомат.

— Да, но… — шеф гестапо хотел было сказать, что нехорошо иноземцам отдавать боеприпасы солдат рейха. Но гаулейтер не дал ему договорить.

— Закрой рот и начинай расставлять людей.

Взяв вещи сталкеров, Волк подошел к Борману и протянул их ему.

— Отдашь им.

— Я понял, — кивнул Борман.

— И вот еще что. Если они хотят подойти ближе. Пусть подойдут. Но запомни. В случае чего, ты должен будешь защитить их. Дать им бежать от этой толпы. Защити их даже ценой своей жизни. Ты понял?

Борман не изменился в лице. Просто стоял и молча взирал на своего господина. Затем тихо произнес.

— Я готов отдать жизнь за вас. За рейх и нашу идею. Но за этих недомерков…

Волк схватил амбала за бронежилет и встряхнул.

— Это и есть то, что нужно нашему рейху. Это во имя нашей нации. И это мой тебе приказ. Я надеюсь на тебя. Ты понял?

Борман дернул головой и вытянул правую руку, нависшую в нацистском приветствии над гаулейтером как перекладина виселицы.

— Я все сделаю!

— Ступай!

* * *

А нужен ли биологический рост и деление? Мозз впервые усомнился в важности своей первичной цели. Да. Он может достигнуть яслей. Он может поразить мозг одного ребенка врагов и стать вдвое больше. Затем разделиться на две части и поразить еще двоих детей. Это уже четыре. И, в конце концов, будет легион, способный охомутать разум людей, чтобы начать достижение своей следующей цели — порабощение мира. Но что если кто-то из некогда единого целого, разделившегося на бесчисленное множество, мозза восстанет против его воли, как он в симбиозе с носителем восстал против воли господ этого рейха? Мозз вдруг подумал, что когда части его, уже ставшие самостоятельными после роста и деления, начнут управлять своими носителями, то и там может возникнуть опасный для его планов симбиоз. И сейчас, когда он видел что может порабощать людей без прямого контакта, а посредством слов, взывающих к обуревавшим людей инстинктам, то нападение на ясли можно отложить. Сейчас важнее и перспективнее заражать людей идеей. Харизмой совей необузданной лжи, ненависти, и решимости поставить окружающий мир на колени. Люди ведомы. Людям нужен корм. Они питаются ненавистью, как он страхом носителя. И он один способен влиять на их порывы и мысли. Мозз верил, что он велик. Он верил, что он исключителен. И это ли не лишнее доказательство того, что лишь его сущность достойна того, чтобы судьба всего мира была вверена лишь ему одному? Ганс окинул взором толпу, в исступлении орущую и тянущую руки после очередной порции слов. Их стало больше. Все больше людей заражены. Вон и еще приближаются к ним четверо. Ганс, стоя на импровизированном пьедестале в виде деревянного ящика, улыбался, чувствуя себя избранным для великой миссии, и ощущая, что его господин, поселившийся в голове, доволен результатом. Хорошо. Очень хорошо!