Варан - Марина и Сергей Дяченко

Черноволосая женщина не разговаривала с ним, обходила десятой дорогой, за едой не поднимала глаз. Но Варан заметил, что она следит за его работой: спрятавшись за развалинами сарая, сидит и смотрит. Слушает, как он напевает под нос.

Однажды, случайно обернувшись, он встретился с ней взглядом. Она едва поборола желание бежать: нелепое, детское желание.

Он улыбнулся.

— Ты как будто играешь, — сказала она. — Ты как будто не работаешь, а… веселишься.

— Так и есть, — признался он. — Это ведь так интересно — складывать кирпичи… и смотреть, как поднимаются стены. Я всегда это любил.

— Ты умеешь делать красивые деревянные вещи, — сказала она не спрашивая, а утверждая.

— Да, — легко согласился Варан. — Хочешь, сделаю тебе деревянную брошку? Я уйду. Она останется. На память.

Она молчала. Смотрела немигающе.

— Что? — спросил он.

— Я так хочу, чтобы ты уже ушел, — призналась она. — И… так боюсь, что проснусь утром, а тебя нет…

Варан не знал, что сказать.

— Ты работай, — она отвернулась. — Я ведь не мешаю… если я иногда буду смотреть?

— Нет, конечно, — сказал Варан.

— Тогда я пойду…

И она исчезла. Не ушла, а именно исчезла — только что была здесь, и вот уже пусто.

Варан отложил работу. Обошел вокруг недостроенного дома; более всего опасений вызывала у него печка. То есть у печника он тоже учился, но хотелось ведь сложить очаг не просто добротно — красиво…

От пруда послышался плеск. Через минуту Тюфа свалилась будто с неба, запрыгала, разбрызгивая воду, и сразу сделалось ясно, кто там плескался.

— Смотри, — сказал Варан. — Он с характером. Еще затянет…

Тюфа вильнула хвостом, давая знать, как мало ее пугают строптивые мельничные пруды.

— Пойдем, — сказал Варан. — Пройдемся… Все равно работы сейчас не будет.

Там, где в ночь нашествия опустились мерцающие ожерелья, лежали пятна мертвой земли. Не выжженной — мертвой.

Варан остановился на границе большого, овальной формы пятна.

Трава была и по ту, и по эту стороны границы. Возможно, по ту сторону она была даже ярче. Но и в яркости ее было что-то отвратительное, как в густо нарумяненных щеках мертвеца.

— Пойдешь туда? — спросил Варан Тюфу. Тюфа отступила на шаг, и стало понятно: нет, не пойдет.

— А придется, — сказал Варан. — Там у него вся земля такая. Если он сам к нам не придет — придется идти к нему. Я пойду. А ты?

Тюфа коротко проскулила сквозь зубы.

— Что ж, пойдем обратно, — вздохнул Варан.

Степь едва заметно подрагивала под ногами. Над хутором — живописные развалины рядом с недостроенным новым домом — поднимался дым костра. Тюфа заскулила снова.

— Знаю, каша и тебе надоела, — вздохнул Варан. — Потерпи… Они вернутся — и мы уйдем на другой же день. Это я тебе обещаю.

* * *

— …Всюду вода? Как это — всюду?

— Как небо. Можно сказать, что небо — всюду? Вот так и вода… А пить ее нельзя. Она соленая.

Дети спали. Старуха сидела, протянув руки к огню, на лице у нее было тупое блаженство человека, тяжело работавшего целый день и наконец-то получившего минуту покоя. Ее невестка сидела рядом, боясь посмотреть на Варана. Она тоже устала. Глаза, глядящие в огонь, лихорадочно поблескивали.

— …А дерева там нет. Только низенькие, кривые побеги… Из них не построишь дом. Поэтому дома там из камня. А дерево привозят издалека — плотогоны… Вот такая безделушка там стоит кучу денег, — Варан показал наполовину готовую брошь, которую, рассказывая, шлифовал рукавом. — Императорских реалов. С радугой.

— У нас не в ходу реалы, — сказала старуха. — А она, — кивнула на невестку, — вообще не знает, что это.

— Поэтому над вами нет настоящей власти Императора. И вы вообще не знаете, что это.

— Я видела «императорки», — тихо сказала черноволосая, по-прежнему не глядя на Варана. — Мой отец… Я вот все думаю: их война с лесовиками затронет или нет?

— Нет, — Варан покачал головой. — Лесовиков, наверное, уже одолели… война закончилась. Может быть.

Старуха глянула через плечо — на холмы на востоке. Ничего не сказала. Обернулась к невестке:

— Иди-ка спать, красавица. Завтра подниму до света.

Женщина покорно встала, ушла в развалины, в единственную уцелевшую комнату. Ни разу не оглянулась на Варана и ничего ему не сказала.

— Ты ей сказки-то не рассказывай, — вполголоса предупредила старуха. — Придумать тоже: вода, как небо…

— Не буду, — пообещал Варан.

По всем расчетам выходило, что ярмарка закончилась. Значит, через пять дней или через шесть-семь, если поклажа тяжела, хозяин с сыновьями и невесткой должны были возвратиться.

Небо на востоке оставалось светлым днем и темным ночью. Поле понемногу приходило в себя. Хозяйка сгребала солому, то и дело наклоняясь, чтобы ободряюще коснуться рукой земли. Варан с Тюфой ходили проведать неприятный ельник: тот подвинулся еще ближе к дому, но большой беды пока не обещал.

Стены дома поднялись в человеческий рост. Варан дважды перекладывал печку; наконец остался доволен и однажды прохладным вечером развел в ней огонь.

Наверное, вышло неплохо, подумал он, прикрывая печную дверцу (железная заслонка досталась новой печи в наследство от старой). Отличная тяга… И кирпичи, выложенные «лесенкой». Радует глаз…

Он сначала почувствовал чужое присутствие, а потом только увидел женщину, сидящую в полутьме на полу недостроенного жилища.

— Холодно, — сказал Варан. — Не сиди на земле.

Она поднялась. Поколебавшись, подошла; в нескольких шагах от Варана опустилась на колени, прислонилась к теплеющему боку печки.

— Спасибо, — сказала после длинной паузы.

— За что?

— Ты сделал мне подарок…

— Брошка? Безделица…

— Нет. Эта печка. Ты оставил в ней часть себя. Я буду разводить огонь…

Она запнулась. Прижалась к печке лицом. Прильнула. Замерла.

Варан не знал, что сказать. Было тихо, только в печке потрескивали дрова, да издалека, с края поля, доносилась протяжная песня хозяйки. Хозяйка пела полю о том, что скоро его засеют, взойдет новый урожай и жизнь опять начнется сначала. Варан не мог разобрать слов, но смыслы старухиных песен за столько-то дней выучил.

Женщина смотрела на него из темноты. В глазах отражался слабый свет вечернего неба. Он попытался вспомнить, смотрели так на него когда-нибудь или нет.

Не вспомнил.

Понял, что слабеет. Не может подняться и уйти, как решил за минуту до того. Женщина водила ладонью по гладкому боку новорожденной печки. Печка источала тепло, в горячем воздухе искажались, подмигивая, звезды. От женщины исходила нежность, осязаемая, будто песок или глина.