Барды Костяной равнины - Патриция Энн Маккиллип

На третий день состязания бардов верхушка башни разлетелась на куски, и Найрн вновь исчез из истории.

Оба эти события отражены в форме приходо-расходных записей в счетной книге школьного эконома. Здесь Дауэр Рен появляется перед нами собственной персоной: из школьных средств уплачено за лечение ран, полученных им, когда в его комнате рухнула крыша и обломки зубцов башни. При этом разбитой чернильнице он уделяет больше внимания, чем самому себе. Двое учеников погибли под обломками, а один пропал без вести. Имена двоих погибших, отосланных домой в гробах, имеются как в их семейных счетных книгах, так и в хрониках данного периода. Оба слышали музыку Деклана во время визитов короля Оро к их родителям и оставили домашний уют, чтобы найти свою смерть в Школе-на-Холме.

По-видимому, судьба третьего ученика, Найрна, минимум пару сотен лет не волновала никого, кроме нескольких остроглазых бардов и менестрелей, увидевших в происшествии на равнине больше, чем было зафиксировано где-либо вне пределов поэзии.

Основной вопрос, коим в первую очередь должен задаться историк в попытках понять и объяснить события третьего дня состязания, не выходя из строгих рамок исторической науки, таков: что же в действительности видели те, кто находился на равнине?

Записи Дауэра Рена касаются только последствий этого дня, и то предельно сжато. За описанием событий, имевших место ранее, когда из всех, состязавшихся за высочайшую в мире награду, остались только два барда, Уэлькин и Найрн, следует обратиться к иным источникам. Сам Деклан, подобно школьному эконому, умолчал об этой последней напряженной схватке двух музыкантов. Его комментарии появляются позже, в письме к королю Оро.

«…посылаю тебе лучшего из оставшихся на этой земле. Льщу себя надеждою, что в следующий год или два сумею вновь отыскать человека, наделенного теми талантами, что ты привычен видеть в своем барде, и посему обучение продолжаю».

И это все. Ни ученик, подававший такие надежды, ни странный, неизвестно откуда явившийся арфист, бросивший ему вызов, не упомянуты ни словом. Что случилось с Уэлькином в конце дня? Почему ни один из двоих не одержал победу? Кто знает…

Наверняка об этом знал Деклан, но он предпочел промолчать.

Обратившись к свидетельствам придворных летописцев, находившихся на равнине и усердно заносивших на бумагу все, что видели, обнаруживаем странно противоречивые комментарии относительно конца состязания. Летописец лорда Гризхолда, Виру Стайд, сознается в необычайно несвоевременном невнимании. Он флиртует с женой какого-то барда, он отходит вниз по реке, чтоб облегчиться за деревьями, и все это – посреди финальных песен состязания! Естественно, это не может не удивлять и не внушать подозрений.

Его оговорка обретает некий смысл в свете уму непостижимого описания, данного придворным летописцем самого короля Оро: «Арфисты играли, и виделось мне, что сам ветер сделался древним, как мир. Луна округлилась, как в полнолуние, хотя при появлении на небе едва перевалила за первую четверть. Сердце мое переполнилось восхищением, словно кипящий котел. Даже стоячие камни в кольце закружились, повели хоровод и запели… Таков был мой сон… Затем же сей сон разлетелся на части, и, пробудившись, я обнаружил, что состязание кончено».

Не менее туманно повествуют об окончании этого великого состязания воспоминания и письма, написанные позже, в кабинетной тиши. О разрушении башни в них упоминается удивительно скупо, словно о мелочи, почти не сохранившейся в памяти. Один вспоминает, как соблазнился «пряным ароматом варева», кипевшего в огромном котле, настолько, что совершенно забыл о музыке, но угоститься из котла ему никто не предложил. Другой сетует на то, что разум его, очевидно, был «одурманен зловредным грибом», случайно съеденным за ужином, поскольку того, что он помнит о последней песне, произойти просто не могло. И так далее, и так далее.