Механика вечности - Евгений Прошкин

– С точностью до копейки.

Впереди лежал разрушенный мост. Автобус свернул в сторону и, спустившись по откосу, медленно преодолел тухлое болотце, оставшееся от реки. Узкая дорога, уходившая в лес, была сплошь засыпана гниющим хворостом и напоминала старый тракт, самостийно вырубленный где-то в Сибири.

Природа выглядела почти здоровой: повсюду пестрела зелень, цветы, с веток верещало множество бодрых, успевших позабыть о человеке, голосов. Я даже заметил за ближними стволами чей-то пушистый хвост. Куцапов выхватил пистолет, но Мама заслонил ствол ладонью и сдвинул брови – этого было достаточно, чтобы Колян раздумал.

Справа лес оборвался не то полем, не то лугом, и Конь, съехав с дороги, направил машину прямо через него. На поразительно ровных угодьях буйно разрослась какая-то лебеда, заглушившая все остальное. Мощные растения с фиолетовыми зонтиками на верхушках стояли так плотно, что их можно было принять за новую культуру, высаженную здесь специально.

Конь прибавил скорости, и мы понеслись по полю, валя огромными колесами снопы сорняка. Толстые стебли не ломались, они тут же вставали и, расчесанные ветром, вливались в бунтующее зелено-фиолетовое море.

– Как он не заблудится? – Спросил я.

– Видишь старую сосну? Под ней – два сарая.

Сараи при ближайшем рассмотрении оказались обыкновенными строительными бытовками на салазках. Оба вагончика давно сгорели, их дырявые крыши провалились вовнутрь, а из окон беспардонно высовывались кусты все того же бурьяна.

Я тронул косую обугленную дверь, и она упала, развалившись на ворох черных досок.

– Не сюда, – Куцапов приобнял меня за плечи и подвел ко второй бытовке, пострадавшей от огня еще сильнее. – На всякий случай запомни: вон та, у дерева, – жилая, а это – паром. Заходи.

Внутри было сыро и душно, под ногами скрипели осколки мутного стекла и хрупкие хлопья ржавчины. Сверху нависала рваная кровля, не дававшая солнечному свету достичь хлюпающей мерзости на полу. Сквозь трухлявую древесину проросла чахлая трава.

– Побыстрее там, – беззаботно бросил Конь. – Топливо не забудьте, – он поскреб ногтями заросшее горло и улегся на сидениях.

Мы встали в центре бытовки, и Куцапов включил свой синхронизатор.

Окна застеклились, крыша выгнулась, приняв прежнюю форму, а доски на полу перестали шататься и покрылись паласом – горелый сарай преобразился в скромный, но приличный летний домик. Мама толкнул дверь, и мы вышли на ухоженную лужайку под шикарной столетней сосной.

– Две тысячи восемнадцатый, – сказал мне Лиманский.

– Хозяин! – Позвал Куцапов. – Пузырь, ты где?

Из соседней постройки выглянул толстомордый мужик с необъятным животом.

– Зачастили, вы, ребята, – сказал Пузырь.

– Тихон был?

– Аж два раза.

– Как это – два?

– А кто мне докладывается? Сначала через паром куда-то мотался. Вылез, вот, сувенирчик поднес, – он показал бутылку. – Потом сел в машину и поехал в город.

– Черт, как неудачно! А другой у тебя нет?

– У меня что, таксопарк?

– Коля, не бесись, – сказал я. – Нам нужно встретиться с Тихоном? Прыгнем назад, он сам к нам придет.

– Промахнемся.

– С моим дыроколом – нет. Появимся на полчаса раньше него и подождем.

– Рискни. Только смотри, не ошибись. Баба твоя у нас осталась. Давно он здесь был?

– С утра. Часов в восемь, – ответил Пузырь.

– Заводи на семь, – распорядился Куцапов и пошел к парому.

– Эй, а на свежем воздухе нельзя?

– Там дачи, домов триста, – сказал Пузырь, вытянув руку в сторону жидкого леса за полем. – Грибы, ягоды. В кустах – спаривание бесконечное. Зря, думаешь, сюда эти коробки волокли?

Я послушно спрятался в сарае и, убедившись, что все на месте, утопил ребристую кнопку.

– Пузырь, выходи! – Крикнул Куцапов, высунув голову наружу.

– Привет, – зевнул заспанный паромщик. Желтая майка на бретельках и семейные трусы в горошек делали его похожим на клоуна. – Машины нет. Погодите, он обещал скоро вернуться.

– Кто?

– Тихон.

– Он здесь был?

– Только что уехал.

– Ты же говорил – в восемь! Сколько сейчас?

– Семь, – недовольно произнес Пузырь, посмотрев на часы. – А говорить я тебе ничего не мог. Мы с тобой уж месяца два, как не виделись.

– Тихон давно отчалил?

– Полчаса примерно, – паромщик, наконец, проснулся и с ненавистью зыркнул на солнце.

– Как же это? – Растерялся Куцапов.

– Что-то похожее я и сам вытворял, – сказал я. – Есть только одно объяснение: Тихон знает, что его ищут, и не хочет попадаться нам на глаза.

– Давай сразу на несколько дней. Скажем Пузырю, чтоб его задержал. Тоже мне, кошки-мышки!

Я снова включил машинку, и мы перебрались в прошлую неделю. На крышу неожиданно упал дробный шум ливня. Через запотевшее окно нельзя было разглядеть даже сосну, стоявшую в пяти метрах.

– Тихона? Конечно, видел, – ответствовал, пошатываясь, Пузырь. – Я здесь для того и дежурю. Где он сейчас? В Москве. Вам бы минут на двадцать пораньше.

– Опять! – Обозлился Куцапов. – Тихон один приходил, или с Кришной?

– Сначала с Кришной. Слетали куда-то вдвоем, Кришна там остался. А Тихон вернулся, презентовал мне бутылку и поехал. Что, нельзя?

Колян выгнал Пузыря из бытовки и присел на корточки.

– Не нравится мне это. Видать, он и правда что-то замыслил. Шевели мозгами, Петрович, ты ж у нас наука.

– Так мы его не отловим. Он знает даты наших перебросов, и будет постоянно опережать. Но одно уже ясно. Синхронизатор у Тихона не хуже, чем у Михаила. В Сопротивлении такого нет. Миша, ты говорил, что вдоволь напутешествовался. Как ты считаешь, удастся нам с ним пересечься?

– Если б я хоть что-то понимал в ваших маневрах. Я же у вас пассажир!

Так Ксения называла Мефодия и, кажется, меня. Из всех слов это было самое подходящее.

– Какой-то паром, какой-то Пузырь. Специально, что ли, путаете?

– Петрович, твой недочет, – хмуро сказал Колян.

– Очень важно, чтобы не было свидетелей, – Лиманский приоткрыл дверь, проверяя, нет ли поблизости Пузыря. – Свидетели все равно появятся, но если перемещаться скрытно, их будет меньше. С девяносто восьмого года существует перевалочный пункт. Паром, – Петрович погладил обитую фанерой стену. – По эту сторону дежурит человек из Сопротивления, по ту – кто-то из ФСБ.

– С девяносто восьмого? Дырокол нашли только в две тысячи первом.