Шиповник и Ворон - Мирослава Адьяр

Флоренс увязалась за мной следом, и я, признаться честно, благодарна. Встреча с Бурей подкосила ноги и выбила из колеи, обрушила на плечи груз вины и ответственности.

Это все я.

Не уследила.

Север доверил мне сына, а я отвернулась. Занялась собой, хотела начать новую жизнь, а ведь ему, возможно, была нужна моя поддержка.

Внутренний голос было со мной категорически не согласен. Он зудел где-то там, в дальнем уголке черепной коробки, и тихо хихикал:

— Но ведь он сам дал тебе вольную. Ты не могла даже близко подойти к особняку! Приказ стрелять на поражение, разве забыла? Он — избалованный мальчишка, которого ты постоянно вытаскивала из неприятностей. Не обманывайся. Каждый на том месте, которое выбрал сам. И Буря выбрал предательство! Себя, своего долга, как человека, своего отца, своих людей.

— Его могли заставить. Шантаж или обман. Или угрозы.

— Ты сама в это не веришь.

Флоренс шагает быстро и бесшумно, как кошка. Замирает только у платформ, отмечает, что одной нет, но не останавливается, а ищет взглядом панель управления и что-то быстро на ней набирает. Неужели запомнила действия кулганца?

Мысли в голове тяжелые и горячие, они сталкиваются друг с другом, звенят, шуршат и кричат наперебой, пытаясь привлечь мое внимание.

Стоило бы подождать Геранта и остальных, но понимаю, что Буря — мое личное дело и ответственность.

И я должна принять последствия, как сделал бы Север на моем месте.

— Пойдем, Ши!

Ишь ты, какая грозная! Совсем не тот нежный цветочек, что теряется от каждого взгляда магистра и трусливо прячет голову в плечи. Щеки порозовели, в глазах огонь, а в каждом движении — беспокойный порыв. Она вскакивает на платформу стремительно, сжимает поручни с такой силой, что белеют костяшки, и мы рвемся в темноту, вдоль бесконечных книжных полок.

Сердце колотится о ребра, хочет вырваться из костяной клетки, и мне приходится вдохнуть поглубже, чтобы успокоить расшатанные нервы. В голове полнейший кавардак, и единственная точка опоры — револьвер на поясе и клинок в руке.

Что, если мы опоздаем?

Нет, нельзя об этом думать сейчас! Страх убивает, он — отец всех сомнений и слабостей. Моя рука должна быть твердой, когда я столкнусь с врагом лицом к лицу.

— Ты хорошо его знаешь? — вдруг спрашивает Флоренс.

— Я была капитаном личной охраны его отца.

— Почти что семейные разборки, — девчонка невесело усмехается, а в глубине зрачков клубится плотный мрак и сотня вопросов.

— Можно и так сказать, — смотрю на нее сверху вниз, — если прижмешь его, то не убивай. Это мое дело.

— Как скажешь, — Флоренс пожимает плечами и прищуривается, что-то рассматривая впереди. — Но если он начнет палить, то я пристрелю его без размышлений.

У нее даже голос изменился. Стал чуть ниже и глубже, чем тогда в кабинете: из него пропала девчачья ломкость и высота, а на поверхности показались уверенность и колючий холод.

Я — чужак. Флоренс не доверяет мне, а после слов о «семейных разборках» может даже подозревать в сговоре.

Она пошла за мной не из желания помочь! Вот оно что.

Стоит девчонке почувствовать хотя бы малейший намек на ложь, как я останусь лежать посреди коридора с пулей в затылке.

Осознание бьет меня по лицу раскаленной тяжелой ладонью, и я не могу сдержать кривую усмешку.

Достойного напарника Фэд воспитывает. Под стать себе.

Платформа дергается и замирает на месте, аккурат у коридора, ведущего в кабинет. Я все еще надеюсь, что после нашего ухода Ключ перенесли и спрятали, но тихий истеричный смех, доносящийся из-за двери, говорит об обратном. Жестом указываю на панель справа и отстегиваю револьвер, взвожу курок, и щелчок в тишине кажется оглушительным.

Мне нужна всего пара секунд, не больше. Возможность вскинуть руку и нажать на спусковой крючок.

Облизываю пересохшие губы и киваю, когда Флоренс заносит ладонь, чтобы ударить по стеклопластовому прямоугольнику.

За дверью что-то грохочет, а через мгновение я слышу знакомый писк.

— Назад!

Флоренс слишком близко — не успевает среагировать. Дверь мнется и раскрывается, как цветок, разлетается в стороны острыми осколками, вспарывает рубашку и жилет, обдает лицо колючими раскаленными брызгами. Отлетаю назад и прикладываюсь со всей дури об поручни платформы.

Мне кажется, что они гнутся от натуги, а ребра трещат и хрустят, выбивая из горла болезненный вопль. Падаю плашмя, лицом вниз, хватаю губами раскаленный воздух, а когда пытаюсь приподняться, то что-то тяжелое давит на шею, пригибая к земле. Я почти впечатываюсь в пол, без малейшей возможности пошевелиться и при этом не лишиться головы.

— Зря ты не носишь броню, Ши, — голос Бури искаженный и охрипший. Он надсадно кашляет, но крепко стоит на ногах.

Щелчок.

Курок на его револьвере взведен.

Краем глаза я вижу рядом Флоренс. Неподвижную и обмякшую.

— Как думаешь, три пули достаточно, чтобы убить такую мелкую сучку?

— Не…смей…

— Или что?

Он переворачивает меня рывком, отбрасывает в сторону клинок и огнестрел и фиксирует мои руки над головой. Буря тяжелый, а в голове все еще гудит от взрыва. Мир перед глазами отчаянно вращается, перекручивается и сжимается до состояния взведенной пружины.

— Открой-ка рот, шлюха, — шипит Буря.

Дуло револьвера смотрит точно мне в лицо. Я чувствую запах сциловой смазки и стали: он оседает на языке вместе с пылью и гарью.

Подчиняюсь приказу, а Буря чуть не вышибает мне стволом револьвера зубы, проталкивая его глубоко в горло. Давлюсь кашлем, отчего боль в ребрах прошивает меня до самой поясницы и скручивает в тугой узел, выжимает злые слезы и глухие проклятья.

— А Ключик-то у меня, — свободной рукой Буря машет перед моими глазами артефактом. Его взгляд наливается каким-то хищным, диким блеском, и острие Ключа упирается мне в шею. Надавливает сильнее, прорывая преграду кожи, обмакивает наконечник в теплую кровь. Ничего не чувствую и почти ничего не вижу, все тело — обломок камня, покрытый сеткой мелких трещин.

Артефакт весь в крови, и мне кажется, что я слышу его голос.

Далекий, неразборчивый шепот.

Он похож на легкое шуршание листвы под ногами, когда прогуливаешься осенью по забытым тропинкам.

Так мог бы разговаривать лес, если бы знал человеческий язык.