Тьма на кончиках пальцев - Дмитрий Швец

Я опустил глаза, взглянул на вцепившуюся в пистолет руку. Пальцы уже синие, это и в темноте видно. Разум мой раз за разом проваливается в никуда, и с каждым разом я нахожусь там все дольше. Я не чувствую ног, рук, лица. Кожа моя, сплошная кровавя рана и скоро мясо начнет отваливаться с костей.

Я, наверное, так и умру тут, в снегу, в холоде, ночью, черт знает где.

Да к черту вас! Я не хочу умирать, не хочу замерзнуть. Чего ради? Ради того, чтобы господин Крестовский потом говорил, что я бездарь, который и в слона с метра попасть не может? Да к черту Крестовского. Не замерзать же из-за этого.

Крестовский продолжал отчитывать меня, но я его не слышал, хотя звук его голоса сильно раздражал и мешал.

— Помолчи, Петр Андреевич, — я поднял руку с пистолетом, едва не попав Крестовскому по губам.

Он замолчал, отошел на шаг. Я оглянулся на него. Стоит, улыбается, руки скрещены на груди расстёгнутого тулупа, надетого поверх простой белой сорочки. Мне стало еще холоднее, но я отогнал мысли о холоде.

Нет, я не замерзну здесь! Нет! Я не могу, не имею права. Кто, кроме меня позаботится о моих сестрах. А обещание? Клятва? Ну, что делать, лучше быть клятвопреступником, но живым, чем умереть, пытаясь сдержать клятву данную самому себе.

Закрыл глаза, опустил пистолет, постоял, успокоился. Через боль и рвущуюся на пальцах кожу, зарядился. Вновь опустил пистолет, едва не касаясь стволом снега. Что он там говорил? Надо сосредоточиться? Увидеть не глазами?

Вспомнив все, чему учила Светлана, все, что я почерпнул в, украденных в библиотеке отца, и тайком прочитанных книгах, я вновь пропустил через себя энергию. Светлые нити отбросил сразу. Нашел тонкую темную нить, вцепился в нее, направил куда нужно. Вот и та самая береза. И на ней действительно висит порытое инеем яблоко и насквозь промерзший бурдюк. Только не на гвозде, в стороне от ствола, подвешено на ветку. Было бы светло, я бы его с первого выстрела сбил.

Я поднял пистолет, заставил темную нить лечь под пулю, вытянуться прямо до бурдюка, уплотниться. Выстрелил.

Да простит меня Анастасия Павловна. Я ведь не только себе, я и ей обещал, что больше никогда не стану использовать темные стихии.

На глазах навернулись слезы, и я бы, наверное, расплакался от жалости к себе, если бы не голос Петра Андреевича.

— Отличный выстрел, Глеб! — Крестовский от удивления поднял бровь. — Только пока ты тут с мыслями собирался, вода в лед обратилась. Нет у меня больше бурдюка. А такой хороший был, — Крестовский деланно вздохнул и широко улыбнулся. — Все, Глеб, ты молодец, ты справился, пошли домой.

Я отпустил темную нить, позволил было ей нырнуть в светлые, скрыться в них, но вновь схватил, потянул дальше. За березу, где по снегу, не торопясь, к нам приближались пять странных фигур. Сгорбленные, страшные. От них несло чем-то чужеродным, чем-то еще более холодным, чем воздух вокруг. Я бросил нить к одному их них, и она рассыпалась едва его коснувшись.

— Там люди! — я указал в темноту. — Пятеро. И они не дружелюбны.

— Где? — Крестовский напрягся.

— Там, за березой с бурдюком. Сюда идут. Петр Андреевич, — я почувствовал, как сердце мое начало часто и сильно стучать. — Я чувствую от них угрозу.

— Да? Кто они?

— Что?

— Я спрашиваю, маги они или нет? Какие маги, если да?

— Издеваешься, Петр Андреевич, — я округлил глаза и как-то незаметно перешел с Крестовским на «ты». Он так же незаметно не стал возражать. — Откуда ж мне знать? Это ты у нас профессионал.

— Я их не вижу, не чувствую.

— Один до березы дошел, большой такой, страшный. Голова в капюшоне, руки огромные, когти длинные. Три других поодаль стоят. Один и вовсе позади, маленький. Мне кажется он у них главный.

— За березой, говоришь? — Петр Андреевич забрал у меня пистолет, зарядил, поднял. — За той? — он шагнул в сторону дерева.

— Петр Андреевич, — я схватил его за руку. — Не надо! Это не люди. Я чувствую. Давайте уйдем.

— Я верю тебе, Глеб, верю, — Крестовский сбросил мою руку. — Но поздно уже как-то уходить. Они нас видели. Да и не в правилах рода Крестовских к врагам спиной поворачиваться.

— Граф Крестовский, — тихо прорычал я. — Приказываю вам обеспечить безопасность последнего наследника рода герцогов Волошиных. Быть спиной к врагу, и как можно дальше от него как раз в наших правилах.

— О, как грозно, — усмехнулся Крестовский. — Но и ты, Глеб не герцог. Не забывай об этом. Что сказал бы о тебе твой дед Федор?

— Сказал бы, что я живой! — сказал я, но было поздно. Петр Андреевич, лениво покачивая пистолетом, направился через снег прямо к застывшей возле березы фигуре. — Какая разница, что он скажет на моей могиле, — прошептал я и громко добавил: — Их пятеро!

— Да хоть двадцать, Глеб. Хоть двадцать.

Небо за моей спиной медленно серело. Зимний рассвет наступал нехотя, словно не собирался разгонять ночной мороз. Однако даже того света хватало чтобы видеть стоящую у березы, гладящую огромными черными кривыми когтями ее ствол, фигуру.

— Глеб, — Крестовский усмехнулся. — Тут нет никого!

Он повернулся ко мне, опустил пистолет, широко улыбнулся и упал. Я успел только вскрикнуть, как черный шар врезался ему в спину. Тело Крестовского пролетело несколько метров и зарылось в снег. Пистолет вылетел из его руки прямо к моим ногам, но тоже исчез в снегу. Я нырнул в снег следом.

И вовремя. Второй черный шар врезался в куст, возле которого я стоял, окатив меня щепой и капельками тьмы.

Темные! И как я сам и сразу не догадался. Кто еще может вот так просто гулять по зимнему ночному лесу. У кого еще могу быть такие когти. Я вжался в снег, услышал радостный хрип темной глотки, услышал, как хрустят снежинки под тяжестью тела.

Куда-то ушла усталость, холод покинул мое тело, жар пришел ему на смену. Я продолжал дрожать, но теперь уже от сжигающего меня страха, а не от холода.