Восхождение Плотника. Том 3 - Антон Панарин

Так поступил и я. Схватил пса за ухо и потянул на себя, заталкивая ленвоен предплечье глубже в собачью пасть. История повторилась, пёс стал давиться, попытался отстраниться, а после жалобно запищал. Отпустив псину я врезал ей пинка для ускорения, а после рванул к Фадею замершему у будки.

Фадей трясся так, что связка зубов на поясе стучала одна о другую мелкой частой дробью. Ухоженные пальцы скребли по бревенчатой будке, лицо налилось серо-зелёным оттенком, а карие глаза, утратив всякую хитринку, уставились на меня с животным ужасом. Такие глаза бывают у кошки, загнанной в угол дворовым кобелём, когда понимаешь, что бежать некуда, а драться бессмысленно.

Я оказался рядом в два шага, сгрёб ростовщика за грудки и поднять над землёй. Ноги в щегольских сапогах заболтались в воздухе, не доставая до мощёного камня. Кафтан затрещал по швам, верхняя пуговица отлетела и звякнула о землю, а костяные трофеи на поясе раскачались маятником, стуча по моему запястью.

Фадей захрипел и задёргался, а пальцы его вцепились в мою руку, глаза выкатились из орбит, а из перекошенного рта вырвался сиплый клокочущий звук, похожий на бульканье закипающего котелка.

— Сам понимаешь мне это не в радость. — Сказал я смотря в его перепуганные глаза. — Я могу свернуть тебе шею, а после прирежу твоих тугодумов и никто никогда не узнает что это сделал Ярый. Ночь ведь на дворе. Хотя твоя жена вон, выглядывает из окна. Пожалуй да, заколочу твою избу и спалю её к чёртовой матери вместе со всеми домочадцами.

Мой голос звучал угрожающе, но я блефовал, ведь убивать никого не собирался. Избить? Покалечить? Да, вполне может быть. Всё же это самооборона, а вот убийство не мой метод. Впрочем, если потребуется…

— Не тронь жену… Она нипричём… — Прохрипел Фадей.

— Знаю. — Кивнул я. — Вот только и я не провинился на столько, чтобы делать из меня калеку который не доживёт до зимы.

— Прости… — Выдавил из себя Фадей. — Я человек подневольный…

— Кому ты рассказываешь? Я всё знаю про ваши делишки со старостой. — Сказал я шибанув Фадея затылком о стену. — Знаю о том как вы обирали деревенских. Да что там знаю? У меня есть расписки и твои письма старосте. Этого хватит чтобы тебя повесили рядом с этим старым ублюдком. — Глаза Фадея расширились ещё больше. — Но я не желаю твоей смерти. Однако…

Фадей всё сразу понял.

— Ч…что я должен сделать?

— Расклад такой. Я уже передал в город бумаги за которые и тебя, и Микулу подвесят на ближайшем суку. Со старостой у нас война, а вот ты мне особого зла не сделал и если будешь вести себя смирно, то Воротынский никогда не услышит о тебе. Сможешь продолжать жить тихо, смирно и вести свои грязные делишки. — Я увидел в его глазах хитринку и решил пояснить. — Если я умру или пострадаю, документам дадут хор и тебя повесят. Всё ясно?

Фадей закивал с такой скоростью что связка зубов на поясе заходила ходуном, стуча словно пулемётная очередь. Я поставил его на ноги и сорвал с пояса чёртову связку зубов. Уж больно она меня раздражала, да и не подобает носить такое человеку чью гордость только что растоптали.

— Я… — голос Фадея скрежетал, как проржавевшая петля на воротах. — Больше никогда… Тебя не побеспокою… И мои люди тоже… Только не убивай…

— Верное решение. — Улыбнулся я и хлопнул его по плечу с такой силой, что ростовщик плюхнулся на землю тяжело дыша.

Кафтан его задрался, обнажив бледное пузо с редкими рыжеватыми волосками.

Я уже было собирался уйти, но вернулся и присел на корточки перед ним.

— Мне нужны имена. Кто из городских чиновников связан с Микулой? Кто прикрывает старосту, ведь не может же быть такого чтобы о двойной податной книге никто не знал. В городской канцелярии сидят отнюдь не дураки.

Фадей сглотнул, покосился на покалеченных бойцов, потом на скулящих псов забившихся под крыльцо и наконец заговорил. Торопливо, сбивчиво, захлёбываясь словами и слюной.

— Дьяк Ефрем Козлов из боярской управы, — зачастил Фадей, дёргая кадыком при каждом слове. — Он ведает податями по Дубровской волости. Микула платит ему восемь золотых в неделю, чтобы тот закрывал глаза на расхождения в податных книгах.

— Дальше.

— Ещё есть десятник Глеб из городского гарнизона. Глеб прикрывает Микулу на случай, если кто из деревенских рискнёт пожаловаться боярину. Жалобу вместе с жалобщиком перехватывают и отводят в ближайшую подворотню, где тут же объясняют что ябед никто не любит.

Фадей перевёл дыхание и продолжил, а в голосе его смешались трусость и облегчение предателя, сдающего подельников и с каждым именем чувствующего, как петля на собственной шее ослабевает пусть и не значительно.

— Есть ещё кое-что. Микула собирается отправить гонца к боярину с жалобой на тебя. Обвинит в колдовстве, в связях с нечистью, в содержании опасных тварей и в подрыве деревенского порядка. Письмо уже написано, я сам видел, Микула мне его показывал. С печатью общины и с подписями четырёх стражников.

— Когда отправит?

— Как только узнает что мы не смогли тебя покалечить. — Фадей натянуто улыбнулся, будто извинялся.

Я выпрямился и посмотрел на ростовщика сверху вниз. Фадей сидел на земле, а зубы его стучали от холода и страха. Жалкое зрелище, если вдуматься. Ростовщик, наводивший ужас на полдеревни одной лишь кличкой, вот вот сам наделает в штаны от страха. А ведь ещё месяца назад его амбалы пинками выгоняли меня со двора. Быстро же всё переменилось.

Я развернулся и пошёл к воротам, перешагивая через амбала со сломанной рукой. Второй, с выбитыми зубами, сидел у забора и зажимал рот ладонью, глядя на меня поверх окровавленных пальцев.

Вместо того чтобы отодвигать засов, я просто пнул дверь ногой, да так что чёртовы крепления засова вывернуло вместе с гвоздями.

— Ой. У тебя тут дверь сломалась. Если нужно будет починить, заходи. Мы с Древомиром тебе новую справим. — Улыбнулся я на последок и зашагал в сторону дома.

Я шёл по тёмной деревенской улице и думал о том, что ещё полчаса назад у меня был один информатор. Запуганный рыжий