Ормхеймский Бастард - Ольга Ружникова

— Нет, успокойся. Тише.

Так Роджер Ревинтер пленнице тоже говорил. Когда на него что-то находило. В перерывах между честным исполнением приказов рыбьеглазого отца.

Но сейчас хоть не подсаживается слишком близко. И не пытается коснуться. Пока.

Слева — широкое окно. То самое — слепящее. Хоть светло-золотистые шторы и неприветливо задернуты. Ужасный цвет. Даже если когда-то Эйде и нравился. В невообразимом далеком прошлом. В детстве. Когда еще она была любимой сестрой и дочерью, а не презираемым позором семьи и порченым товаром.

А сейчас белый огонь из окна готов сжечь нынешную Эйду заживо.

Только окно — слишком далеко. Впрочем, Эйде сейчас и близко — не дотянуться. Даже не доползти.

Прыгать надо было в совсем другое — в облезлое, истертое веками. Ржавое. В амалианском монастыре. В весенний Альварен. Вслед за отважным Анри. Или вместе с ним и бедной, храброй Ирией.

— Эйда, я понимаю, ты не меня предпочла бы увидеть рядом. Но Ирию сейчас никто не отпустит. Это не в моей власти.

Ирию? Эйда — точно в Ледяной Бездне. Кто-то из жестоких Высших Сил осудил ее за грехи на общий костер с Ревинтером. Но Ирию-то в Бездну — за что? Она не совершила ничего дурного!

Или любимую сестру не отпустят как раз из Светлого Ирия? Как и папу. Тогда ясно, почему Ревинтерам тут ничего не сделать.

Ирий… Ирия… Самая лучшая в подзвездном мире сестра — и в жизни, и за Гранью. Лучший и самый светлый, самый родной человек в бестолковой жизни невезучей Эйды. Лучший — не считая любимой дочери.

А маленькая Мирабелла — жива. Ее увезла и спасла храбрая, отчаянная Жюли. Потому дочки здесь тоже нет. Эйда погибла не напрасно. Не напрасно угодила в Бездну.

Будь что будет! Бездна, так Бездна. Пусть так. Заслужила, так заслужила. Ничего больше уже не изменить…

Главное, что вдруг ставшая героиней Жюли выплыла вместе с девочкой!

Вот только… неужели и здесь Эйде нельзя остаться одной? Или Ревинтер и впрямь — часть ее посмертных мук? Заслуженная былой трусостью и слабостью?

— Тогда где мой отец? Или его тоже не отпустят?

— Эйда… Эйда, ты не помнишь? Его нет в живых уже давно.

Наверное, в Бездне не бывает нормальных дня и ночи. И света с тьмой. Вроде темно, и всё равно режет глаза.

— А я?

— Ты жива. Эйда, если болят глаза — я верну повязку на место. Лекарь сказал, уже можно снимать. Прости, я не знаю, где наша дочь. Ее ищут.

Наша⁈ Эйда дернулась. Приподняться и врезать помешал кипенно-белый потолок. Грянулся в лицо всей тяжестью. Придавил к слишком мягкой постели хлеще любого насильника.

— Эйда, не шевелись. Лучше зажмурься. Вернуть повязку? Она совсем тонкая…

— Не смей… — жалко и… яростно выдавила она, — завязывать… мне… глаза!

— Прости, я понимаю… Я вызову лекаря.

— Нет!

Будь у Эйды силы на истинную ярость — сожгла бы Ревинтера заживо. Вместе с его змеиным папашей. А также с холуем-лекарем и проклятой повязкой. Поили ее невесть чем тоже лекари. Или заваривали эту дрянь для монашек.

— И не надо понимать, — лиаранка качнула усталой головой. — Я опять в плену у твоей семьи, так?

И беспомощна более чем полностью. За что? Неужели нельзя было просто умереть? Утонуть.

— Нет. Не у меня. Мы все в плену у… нового короля. И ты, и я, и мой отец.

— Гуго?

— Уже Эрика. Но он ничуть не лучше.

Круг замкнулся. Никто ничуть не лучше никого. Белка в колесе вернулась назад. Несчастная, встрепанная, растерзанная белка.

Голова нещадно закружилась, боль привычно заломила виски. Вгрызлась ядовитыми когтями. Будто Эйда вновь на алтаре. Среди черных жрецов.

Но хоть в этот раз — одна. Без дочки.

— Лежи. — В тумане над Эйдой — ненавистное лицо. Встревоженное ее возможным бегством. В Бездну, куда на сей раз не пустили. Не только в недостижимый Светлый Ирий. — Тебе лучше сейчас не шевелиться. У тебя было тяжелое сотрясение мозга. А вместо лечения тебя травили то Сонной Горечью, то еще какой-то дрянью. Ты в безопасности — пока. Тебе хватит времени выздороветь.

А дальше? Больных не казнят? Дают время выздороветь?

— Если я не у тебя в плену — что ты здесь делаешь? У нас общая камера?

— Нет. Ты дома… насколько это возможно.

«Дома» — это теперь так называется фамильный особняк Ревинтеров?

— Это твоя комната. Точнее, наша, но я лягу отдельно. Эйда, ты не помнишь? Ты — моя жена.

Да. Что-то такое говорили сквозь сладковатый туман. Что если Эйда хочет видеть дочь живой…

— Мирабелла! — крик обращается хрипом. — Где моя дочь⁈ Что вы с ней сделали⁈ Отвечай!

— Не мы! Эйда… — Ревинтер пытается ее удержать.

Свежеиспеченная супруга дернулась изо всех сил. Увы, слабых.

Попыталась вывернуться или хоть укусить. Толком не вышло. Как и прежде.

— Эйда, я не трону тебя, только не шевелись. — Руки Ревинтер и впрямь убрал. Поспешно. Будто обжегся. Жаль, на самом деле это не так. — Тебе нельзя.

— Где моя дочь⁈ Отвечай!

— Эйда, ее ищут. Ты — последняя, кто ее видел. Только ты можешь знать, у них Мирабелла или нет.

Значит, Жюли не нашли.

— Кто эти «они»?

— И я, и, похоже, ты, уже видели их прежде. Жрецы в черном, со знаком змеи.

Черный алтарь, багровый желоб для крови, белая дрянь льется в горло. Черная змеиная тень на стене. Качается, качается. Разевает огромную голодную пасть…

— Твой отец связался еще и с ними?

— Эрик Ормхеймский связался с ними. Эйда, я не знаю, известно ли тебе… Поняла ли ты, что Ирия жива? Твоя сестра — жива.

Что?

— И еще тебя не убила?

— Пока нет. А сейчас тебе лучше отдохнуть.

Нельзя верить! Нет ничего хуже, чем обрести надежду — и потерять. И уж точно нельзя верить Ревинтерам! Только не им…

Роджер Ревинтер отошел от кровати — будто груда острых камней рухнула с плеч.

Мерещится, или он и впрямь хромает? Наверное, первое.

К тому же, ползком не удерешь и от хромого.

Темное покрывало заволакивает окно. Превращает комнату в тюремную карету. В ночь.

— Теперь ты можешь не жмуриться…

Кажется, и впрямь виски чуть отпустило. Эйда дожила до жизни во мраке. Зато и Ревинтера почти не видно.

— Пить хочешь? Или есть?

— Из твоих рук — точно нет.

— Я вызову слуг.

Может, тогда уж сразу пьяную солдатню?

— Я должна верить слугам твоего отца?

— Ну не умирать же с голоду, Эйда…

— Мирабелла…

Ирия жива? Эйда не поверит, пока не увидит, но если Творец смилостивился хоть