Сила Немногих - Джеймс Айлингтон

— Э. Да. Конечно. — Я ненавижу эту замедленность мышления, которая приходит с тем, что ты Октавы. — Вы… хотите сыграть?

— Чтобы скоротать время, пока вы ответите на несколько вопросов. — Клик. Клик. — Вот. Первый ход ваш.

Я смотрю на расставленную доску. Туман в голове плотнее, чем хотелось бы. Это теперь часть Распределения?

Ничего не поделаешь. Я делаю вступительный ход.

Морщинистый мужчина долго, неприятно долго изучает доску, затем разворачивается и обводит рукой знамёна за своей спиной. — Вы узнаёте какое-нибудь из них? Смотрите внимательно.

Я хмурю брови, но закусываю губу и подчиняюсь. Узоры на знамёнах рябят в глазах — сплошные острые углы и переплетённые линии, схожие и всё же чем-то отличающиеся друг от друга. Ни одно из них мне ни о чём не говорит. — Нет.

Квестор берёт перо, окунает его в чернильницу на столе и пишет. Медленно. Скрежет слов, ложащихся на пергамент, заполняет комнату.

Затем он делает первый ход. Клик.

— Что последнее вы хотели сделать по собственной воле?

Я моргаю. — Простите?

Квестор поднимает взгляд. Его глаза — выцветший серый над ободками очков. — Что последнее вы хотели сделать по собственной воле?

— Хм. — Странный вопрос, но я не вижу особого смысла его избегать. — Полагаю… отдать дань уважения моему другу. — К ответу примешивается комок в горле.

Голова снова опускается, открывая покрытую пигментными пятнами лысину. Снова скрежет. — Делайте ход.

Я делаю. Он поднимает взгляд. Изучает. Делает свой, медленно и размеренно. Клик. — Если море — это небо, чем тогда является акула?

Я сдерживаю желание попросить повторить вопрос. Подавляю растерянность. — Э. Орлом, наверное? — Я передвигаю камень прежде, чем он успевает попросить, на этот раз. Первые несколько ходов всегда самые простые, и он разыгрывает стандартное начало.

Он снова пишет. Останавливается. Клик. — Может ли человек прожить сто дней без сна?

На этот раз я делаю вид, что изучаю доску. Затуманенный ум пытается понять, что же эти вопросы могут означать. Отвечаю, передвигая следующий камень. — Нет?

Клик. — Сегодня я чувствую себя цветом голубого неба. Что это для вас значит?

Я превращаю недоверчивый смешок — угрюмая подача мужчины резко контрастирует с его словами — в неловкий кашель. — Полагаю, что вы счастливы? — Я невольно формулирую свои ответы как вопросы.

Пауза. Запись. — Малум. Терреo. Карина. Лапис. Винкулум. Лутеус. — Его взгляд вскидывается. Он наблюдает за мной пристальнее, чем прежде.

— Это… Ветусианский? Что-то о камне и… о чём-то оранжевом?

Он хмыкает. Пишет ещё. — Делайте ход.

— Зачем эти вопросы? — Я позволяю раздражению прозвучать в голосе — отчасти чтобы скрыть нарастающую тревогу. Всё это кажется легкомысленным, бессмысленным — но наверняка нет. Не зная цели, я не знаю, как отвечать. Не знаю, что раскрываю. Анализ крови я ожидал. Это что-то иное.

— Делайте ход, — повторяет Квестор. Без изменений в интонации. Спокойно и сухо.

Я хмурюсь и делаю. Он игнорирует моё раздражение в пользу доски. Клик.

Затем он тянется сгорбленной рукой к лежащей рядом рамке оборотной стороной вверх. Переворачивает её и пушает ко мне. — Скажите, что вы об этом думаете.

Это картина. Какой-то город, постройки — чёрные и зеркально отполированные. По улицам идут люди, но все до единого выглядят подавленными. У всех лица закрыты. Всё окрашено в аляповатый зелёный.

Мастерство художника невероятно; в сочетании с сюрреалистическим пейзажем картина мгновенно вызывает в памяти наброски, которые мне показывали после навмахии в прошлом году. Ощущение — та же рука, безмерно искусная. И близость всего этого к анализу крови не может не бросаться в глаза.

— Это очень странно, — говорю я уклончиво. Делаю следующий ход. На этот раз медленнее. Игра вступает в следующую фазу. Столкновения и контрудары, атака и реакция. Я ослаблен, но делаю всё возможное.

Он записывает. Клик. — Почему люди получают удовольствие от соревнования? — Тот же скрипучий голос. Тот же ритмичный, почти механический тон.

И так продолжается — снова и снова. Одни вопросы — загадки, которые я слышал раньше. Что можно держать, не касаясь? Ход. Клик. Что настолько хрупко, что его сломает само его имя? Ход. Клик. Другие — глубоко личные. Опишите своё самое раннее воспоминание. Ход. Клик. Назовите самое важное событие в вашей жизни и опишите, как оно влияет на вас прямо сейчас. Ход. Клик. На последние я нередко вынужден лгать. Понятия не имею, замечает ли он.

Всё это перемежается новыми картинами. Ещё Ветусианским. Вопросами, которые в лучшем случае можно назвать абстрактными. И на протяжении всего — этот сухой, тревожащий скрежет, которым он фиксирует мои ответы. То же медленное, обдуманное поднятие и опускание его камней.

Беседа тянется нескончаемо — здесь, внизу, невозможно отследить ход времени. Я держусь. Едва. Ещё дважды пытаюсь спросить, для чего эти вопросы, какова их возможная цель, — и каждый раз натыкаюсь на то же молчание. Квестор просто продолжает, старик игнорирует мою растерянность с раздражающим, безразличным спокойствием.

Я начинаю проигрывать партию в Основание. Я не допускаю грубых ошибок, но туман в голове — не говоря уже о давлении вопросов — не даёт видеть дальше пары ходов. И Квестор — не особенно динамичный или изобретательный игрок, но он очень явно опытен. Я отстаю на одну фигуру. Потом на три. Он играет осторожно, но неотвратимо.

И вот я побеждён — последний клик его камня такой же сухой и точный, как все предыдущие. Он смотрит на конечное состояние доски. Записывает что-то ещё в свою книгу.

— Последний вопрос, Вис Телимус. — Он один раз стучит по доске. — Если бы вы не допустили ни одной ошибки, вы бы меня победили?

Я медленно качаю головой.

«Я мог бы победить тебя», — говорю я ему тихо. Слова отца эхом звучат на моих губах. «Основание — как жизнь. Можно не совершить ни единой ошибки — и всё равно проиграть».

Он изучает меня. Мутные серые глаза смотрят с любопытством. «Хм». Голова опущена, последняя запись. «Вы можете идти». Он заканчивает, затем начинает собирать доску с обдуманной, неловкой осторожностью.

Я стою в растерянности. Перебираюсь к двери, стучу, и щелчок замка тут же отзывается эхом. Один из двух крепких Сектов, ожидающих снаружи, жестом велит мне выходить.

Я медлю, желая потребовать ответов, хотя какая-то часть меня понимает, что надо подчиниться, — и всё же я