Глоток мрака - Лорел Гамильтон

Рубашку она подобрала шелковую, льдисто-серую, одинаково хорошо подходившую и к красному костюму, и к коже Дойла. Она даже привела женщину-летуна себе в помощь, и они вдвоем заплели его волосы в длинную косу. Летунья щупальцами вплела в нее алые ленты, и теперь коса спускалась почти до пят, перевитая алыми спиралями.

– Плащ мне помогала сшить Уна. Она стала настоящей мастерицей. А я завидую, что у нее столько умелых рук. – Она показала на летунью, заплетшую косу Дойла.

Летунья, тихонько стоявшая у стены, отвесила поклон.

– Ты слишком добра, госпожа.

– Я хвалю тех, кто заслуживает похвалы, Уна.

Уна даже покраснела – порозовела белая кожа ее подбрюшья.

– Меня поразило, что вам так быстро удалось изготовить обувь для Мистраля, – сказала я.

Мирабелла удивленно глянула на меня:

– Нога у них почти одного размера. Как вы смогли на взгляд определить, что сапоги новые?

– Я помогала стражам выбирать обувь в магазинах Лос-Анджелеса и навострилась определять размер на глаз.

Она улыбнулась почти застенчиво:

– У вас хороший глаз.

Я едва не сказала «спасибо», но подумала, что не знаю, как давно Мирабелла поселилась в стране фейри. Наши старожилы могут счесть «спасибо» оскорблением. Так что я ответила:

– Стараюсь не ошибаться. А платье, которое вы сшили для меня – само совершенство.

Она улыбнулась, по-настоящему польщенная.

– Но сапоги – не твоя работа, – сказал Шолто.

Она помотала головой.

– Я их выменяла.

– У лепрекона, – сказал он так, словно существует только один лепрекон. Это не верно. Не так много лепреконов в Новом Свете, но несколько наберется.

Она кивнула.

– Так ты все же станешь с ним встречаться? – спросил Шолто.

Она залилась краской.

– Он любит свою работу, как я люблю свою.

– Он тебе нравится, – сказала я.

Она бросила на меня нервный взгляд.

– Кажется, да.

– Ты знаешь, что законы слуа не предписывают, кому с кем спать, – сказал Шолто. – Но этот лепрекон сотню лет за тобой гоняется, Мирабелла. Я думал, он тебе неприятен.

– Так было, но... – Она развела в стороны руку и щупальце. – Но, кажется, больше я не нахожу его неприятным. Мы беседуем о шитье, а еще у него телевизор есть. Он мне приносит модные журналы, и мы их обсуждаем.

– Он нашел путь к твоему сердцу, – подытожил Дойл.

Она хихикнула и улыбнулась. А я догадалась, что часть своей платы лепрекон уже успел получить.

– Видимо, так.

– Тогда у тебя есть мое благословение, не сомневайся. – Шолто улыбался.

Но ее лицо вдруг помрачнело.

– Тулли ухаживал за мной сто лет. Он был настоящим джентльменом и никогда не задирал нос, как некоторые, кого я не буду называть.

– Как Таранис, – сказала я.

Я произнесла это имя совершенно спокойно. Кажется, какое-то душевное онемение у меня осталось, и, наверное, это даже хорошо.

Она резко глянула на меня, но потом ее лицо смягчилось.

– Не сочтите за дерзость, царица Мередит, я слышала, что он сделал с вами, и сочувствую вам всей душой. Его много лет назад надо было окоротить.

– Я так понимаю, что он и за вами ухаживал в том же стиле.

– Ухаживал! – Она это слово почти выплюнула. – Нет, он посреди примерки попытался взять меня силой. Меня зазвали в волшебные холмы, обещая уважение и безопасность. Он на время примерки все свои иллюзии убрал, так что на меня не действовала магия, которая заставляет всех женщин видеть его красавцем. Я знала, что он в середке подгнил, знала все пороки в его иллюзиях. Правда была на моей стороне, и соблазнить меня волшебством он не мог.

– Наверное, у тебя при себе были к тому же иголки и булавки из холодного железа, – предположил Дойл.

Она взглянула на него и кивнула.

– Верно. Сами орудия моего мастерства не давали мне попасть в его ловушку. И тогда, в ярости, он отрубил мне правую руку.

Она подняла оканчивающуюся щупальцем конечность вверх – щупальце грациозно извивалось в воздухе, похожее на некую подводную тварь.

– А потом он выгнал меня из ситхена, поскольку в однорукой портнихе нет проку.

– А сколько лет ты к тому времени провела в волшебной стране? – спросил Дойл.

– Лет пятьдесят.

– Изгнать тебя из ситхена – это значило, что все твои годы обрушились бы на тебя в одночасье, – сказал Мистраль.

Она кивнула.

– Как только я ступила бы на землю. Но не все придворные одобрили его поступок. Несколько придворных дам отнесли меня в Неблагой двор. Они просили за меня королеву, а та сказала почти теми же словами, что и Таранис: «Что толку мне в однорукой портнихе?»

В ее глазах блестели непролитые слезы.

Шолто шагнул к ней – в красивой черно-серебряной тунике и штанах, в блестящих сапогах, которые она сшила или заказала для него. Он поднял ее с колен – взяв одной рукой за руку, а другой – за щупальце.

– Я помню ту ночь, – сказал он.

Она подняла к нему голову.

– И я тоже, ваше величество. Я помню все ваши слова. «Слуа примут ее. Мы о ней позаботимся». Вы даже не спросили, на что я гожусь или что умею. Придворные дамы заставили вас пообещать, что вы меня не обидите, потому что они страшно боялись слуа.

Шолто улыбнулся:

– Пусть Благие нас боятся. Это наша защита.

Она кивнула.

– Вы приняли меня однорукую, не зная, что Генри сумеет найти для меня способ снова вернуться к труду. Я никогда не задавала этот вопрос, ваше величество... Что было бы со мной, окажись я совсем бесполезной?

– Мы нашли бы тебе работу, которую можно выполнять одной рукой, Мирабелла. Мы – слуа. Среди нас есть и те, у кого всего одна конечность, и те, у кого их сотни. Мы ко всему приспособимся.

Она кивнула и отвернулась, чтобы мы не видели слез, все-таки полившихся из ее глаз.

– Вы добрейший из правителей, ваше величество.

– Только не говори об этом никому за пределами нашего двора, – засмеялся он.

– Это будет нашей тайной, ваше величество.

Я переспросила:

– Вы сказали, что новую конечность вам дал доктор Генри?

– Да, – сказала она.

– Но как?

– Одна из ночных летуний была так добра, что позволила взять у нее щупальце. Вы же знаете, что щупальца у летунов отрастают заново?