Милость богов - Ольга Яновская

– Идите за мной, – велел он и, не оглядываясь, направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Вышибале только рукой махнул: мол, все в порядке.

Широкая, занимающая почти весь этаж, комната напоминала жилище избалованной женщины. У стен, задрапированных дорогими тканями, стояли большие сундуки, на полу в беспорядке валялись пухлые мягкие подушки, начищенная до блеска серебряная поверхность зеркала занимала угол от пола до потолка.

Хозяин сел на самую большую подушку и знаком пригласил гостей.

Марк даже представить себе не мог, что мужчина станет окружать себя эдакими излишествами.

Хозяин же, словно стыдясь, пояснил:

– Эту комнату устраивала моя жена. Я не стал вмешиваться, пусть тешится женщина.

Русак освоился первым. Он плюхнулся на подушку, придвинул поближе изысканной работы блюдо с фруктами и запустил пятерню.

Хозяин представился:

– Меня зовут Корней. Садись, наёмник, будь гостем. Чего зря ноги топтать?

Марк спустил с плеча ларга и опустился, выбрав плоскую подушку.

– Значит, вы встречались с Садером? – спросил Корней.

– Да, – восторженно воскликнул Русак, не давая Марку открыть рот. – Такой приятный старикашка! – Целитель явно издевался над хозяином.

Корней расхохотался, хлопая себя по коленям.

– Клянусь бородой всех богов, это невероятно! Он понравился тебе? Что же ты загадал? Любить всех, кого встречаешь на пути?

– Нет, конечно. – Русак недовольно нахмурился.

– Садер превратил его в собаку, – вмешался Марк. – Но мы пришли к тебе не потому. Садер сказал, что у тебя есть дверь, через которую можно попасть в Межмирье к Ящеру.

Хозяин промолчал.

– Он велел передать, – добавил Марк, – если откроешь для нас эту дверь, то можешь считать себя свободным.

Словно солнце осветило лицо Корнея. Долгий выдох вырвался из мощной, как кузнечный кожух, груди.

– Слава богам! Уж не чаял дожить до этого дня.

– Что так-то?

Обретя свободу, Корней ожил, словно политый цветок, распрямил огромные плечи, вдохнул, и Марку показалось, что он расслышал даже скрежет металлических пластин, скрывающих грудь.

– Когда Садер был молод и силён и имел такую власть, что даже нынешним богам не снилась, он встретил мальчишку. Босой, грязный и оборванный, тот шёл по дороге в ближайшее село, надеясь на милость жителей. Садер знал, что село выжжено дотла кочующим племенем – были тогда такие, – и мальчишка найдёт там только мертвых. Кто знает почему, но Садер пожалел мальчишку: взял и открыл для него дверь в Межмирье. Там много дорог, и каждая – единственная.

– Это как?

– Всякий, кто входит в Межмирье, видит перед собой лишь одну. Она приведёт к цели быстрее, чем любая другая, но путешественник встретит множество опасностей. Мальчишка вошёл в Межмирье и вышел много лет спустя. Для него дорога казалась бесконечной. Но вышел богатым и сильным, выкупил старый домишко и построил корчму. – Хозяин помолчал, мыслями витая далеко от комнаты. – С тех пор я не мог открыть дверь, что только не делал.

– Зачем? – удивился Русак. – Понравилось играть со смертью?

– Это сложно объяснить, человек. Я сидел здесь, как в заточении. Словно растение, растрачивал жизнь.

– Долгая у тебя жизнь выдалась, – в сомнении покачал головой Русак. – Даже молодость старого пня Садера помнишь.

– В Межмирьи время течёт по-иному. Сами поймёте. Для кого тянется, как старая улитка в полдень, а для кого-то бежит молодой кобылицей.

– Что теперь делать будешь?

Марк увидел, как в глазах Корнея загорелся свет надежды: вот теперь он выберет свой путь в этом или ином мире. Нехоженые дороги и свободные ветра вновь открывались ему.

Ах, каким сладким может быть холодный злой ветер и мелкая морось нудного, как старый философ, дождя, если узнал горечь четырёх стен, затхлого сырого подвала!

– Что делать будешь? – повторил Марк.

Лицо Корнея сияло, как начищенный ботинок, выражая глупое блаженное счастье.

– Ты откроешь дверь, и я смогу вернуться туда, – ответил он так, словно наёмник спросил заведомую глупость. – Разве может волк променять лес, охоту и добычу на сытую тюрьму? Тебе не понять, наёмник. Ты подчиняешься хозяину, как пёс. – Хозяин замолчал, поперхнувшись словами. – Вижу, парень, – промолвил он, – что не будешь больше молчаливой псиной. Как жить станешь?

– Как боги скажут.

Марк сам не подозревал о той перемене, что произошла в нём. Только услышав слова Корнея, понял: не сможет служить, как прежде. Словно оборвалось что-то в душе с оглушительным звоном, не позволяя безмолвно повиноваться приказам господина.

Русак осторожно покосился на хозяина, но благоразумно промолчал.

– А сам? – Марк глядел прямо в глаза Корнею. – Сможешь вернуться в дикие края, полные опасности? Это после сытых и мирных лет.

Хозяин корчмы оскалил зубы, ровные и крепкие, как у матёрого волка.

– По мне лучше в дороге умереть, чем заживо гнить в четырёх стенах. Я с вами в Межмирье войду, а дальше – каждый своей дорогой.

– А корчма? – жадно спросил Русак.

– А хоть тебе подарю! – весело ответил Корней. – Останешься вместо меня хозяином?

– Эк... – Добродушное лицо целителя пошло пятнами, жадность и сомнения отчаянно сражались в нём. Скосил виноватый взгляд на наёмника, сидящего с каменным, как у истукана, лицом, крякнул. – Да можно. Отчего нет? Если тебе не нужно, то с радостью.

Марк покосился на самозваного слугу. А ведь он привязался к Русаку. Лентяю и трусу, готовому сбежать при малейшей опасности!

– А как же твоя жена? – осведомился Марк у Корнея.

– Она давно без меня справляется, не пропадёт. А я больше не могу сидеть без дела.

Шум на улице нарастал, вливался в окна волнами, как морской прибой. Корней прислушался, хмыкнул.

– Сынок царский женится. Наверное, жрица Ледяной Божини уже заждалась.

– А посмотреть можно? – Русак даже шею вытянул от стремления выглянуть в окно.

– Отчего ж нет? Сегодня ворота царского дворца открыты для всех, даже из соседних государств послы пожаловали. Говорят, бочки с вином выкатили и каждому по ковшу бесплатно выдадут.

Русак нетерпеливо завертелся, причмокивая, словно уже пил дармовое вино.

– Чего ж тогда сидим? Там всё вино вылакают, а нам последние капельки останутся.

Улицы были полны людского гомона, суеты – рай для карманников.

Корней радостно осклабился, хлопнул широкими, как лопата, ладонями по коленям. Звук получился резкий, хлёсткий, словно щелчок бича.