Чернее черного - Иван Александрович Белов

– Полина Фомина, – почти шепотом представил Бахметьев. – Любящая мать, примерная жена, богобоязненная и набожная женщина, кормит убогих и обездоленных, славится добротой души и кротостью нрава. Вчера муж ее, Игнат, вернулся домой, поцеловал супругу, отужинал и пошел проведать спящих детей. Обратно вышел седым, обнаружив сыновей шести и десяти лет зарезанными, уложенными в кровати и украшенными цветами и злаками. Полина закатила истерику, плакала и смеялась, совершенно не владея собой. Доставлена для разбирательства как единственная подозреваемая.

– Убила детей? – ужаснулся Никанор.

– Вполне может быть. При обыске под домом нашли нож, завернутый в окровавленный сарафан. Допрос ничего не дал: воет, рычит, несет несусветную чушь.

– С ума сбрендила? – удивился Бучила. – Зарезала детей, уложила в кровати, цветов нарвала, спрятала одежду и нож, с мужем вела себя совершенно естественно, а потом раз, и сломалась. Так не бывает. Если только…

– Если только это уже не она, – закончил Бахметьев за него.

– Одержимая? – с придыханием спросил Никанор.

– Вот вы и скажите.

– А Живляк? – спросил Рух.

– Не пришел, когда звали. Сослался на занятость. Мол, семейные ссоры не по его части. И ведь прав, сукин сын.

– Видел я его занятость, – возразил Рух. – Погодь, хрен с ним, с колдуном, а святошам почему не показали? У вас один Евмений всякую нечисть зрит за версту.

– Рано еще, – поморщился Бахметьев. – Святые отцы больно горячи – город на уши поднимут, начнут бесов искать. Похватают, кто под руку попадет, мне какой с того толк? А если в суматохе крупная рыба уйдет?

– Толково сказываешь для начальника полиции, – согласился Бучила и посмотрел на Никанора. – Попробуешь, отче?

Никанор сосредоточенно молча кивнул.

По знаку Бахметьева тюремщик зазвякал ключами, сыро щелкнул замок, Никанор сделал шаг.

– Осторожно, – предупредил начальник полиции, – дамочка буйная.

– Ничего, с Божьей помощью. – Никанор вошел в камеру. Полина продолжала чертить, оставаясь глуха и слепа. Рух замер в дверях, потеснив Бахметьева и тюремщика, приготовившего толстую палку. На полу среди соломы бурели пятна крови и россыпью валялось нечто мелкое, похожее на осколки птичьих костей.

– Дочь моя, – позвал Никанор и перекрестил голую дрожащую спину. Ничего не произошло. Шик-шик сломанным черенком по стене. Бучила хмыкнул. Неплохое начало, обычно одержимый выдает себя, едва осененный крестом.

– Дочь моя, – повторил Никанор. – Я принес тебе слово Господа нашего, Иисуса Христа.

Рука, в сотый раз очерчивающая ромб, замерла – женщина окаменела, ссутулившись и упершись ладонями в стену. Послышалось сдавленное ворчание, она медленно повернулась, и Никанор непроизвольно шагнул назад. Лицо Полины напоминало страшную маску, на лбу и щеках кровоточили выцарапанные знаки рогатого ромба, символы сбегали на шею, покрывали грудь, живот и бедра до самых колен.

– Отче? – Синие распухшие губы женщины шевельнулись, и Рух понял, что белело на грязном полу. Зубы. Чертова баба вырвала себе зубы. – Худо мне, отче, головушка кружится.

Руки в подтеках свернувшейся крови умоляюще протянулись к Никанору.

– Когда успела суродоваться? – грозно прошипел Бахметьев тюремщику.

– Не могу знать, ваше высокоблагородие, – залепетал тюремщик. – Истинный крест! С утра жрать давал, хороша собою была, меня еще мысли срамные обуяли. Не виноват я…

– Дурак, – отрезал Бахметьев.

– Сыночки не пришли мои, Илюшенька с Феденькой? – Обезображенная женщина с надеждой заглянула Никанору за спину.

– Ждешь сыновей? – спросил Никанор.

– Жду, отче, истомилася вся, – кивнула Полина, облизнув распухшие губы.

– Стало быть, не помнишь ничего?

– Помню, в кроватках сыночков оставила, спать положила. – Полина пошатнулась. – А потом схватили меня, руки выломали, в темницу забросили. А вины на мне нет. Спаси меня, отче.

– Бог спасет, милая. Исповедуйся только, как на духу. Есть ли грехи на тебе?

– Есть, отче. – Женщина сделала два неуверенных шага. – Любить я хотела и любимою быть, тяжкий то грех, а готова стократ нагрешить. Сердце рвется, сама не своя и места не нахожу.

– Бог есть любовь, – мягко сказал Никанор.

– Бог? – Полина замерла в раздумьях. – Ложь это, Бог твой запрещает любить.

Бучила, старавшийся контролировать каждое ее движение, подался вперед и все равно не успел. Женщина кошкой бросилась на священника и подмяла его под себя. Нависла сверху, раны на лице лопнули, кровь брызнула Никанору в глаза. Полина с размаху приложила жертву затылком об пол и издала низкое горловое рычание. Рух, бросившийся на помощь, застыл, перехватил Бахметьева и обратился в слух.

– Подавись своим Богом, червяк, – голос Полины напоминал собачье ворчание. – Подавись. Кости к костям, земля к земле, прах в прах, а из праха росток. Все меняется, все течет, кто не видит, тот слеп, кто не внемлет, тот глуп. Десять породят сотню, сотня – тысячу, тысяча – тьму. Новый Бог грядет и новый рассвет. А пред рассветом всегда закат, и закат тот будет кровав.

Полину колотило, с губ полетела желтая пена. Она откинулась назад, бесстыдно выставив грудь, и занесла для удара обломанный черенок.

– Ну хватит, любезная, хватит. – Рух ухватил бабу за шкварник, рывком стащил с Никанора и отбросил к стене. Полина шмякнулась на пол, тут же вскочила в полуприседе и кинулась на него, целя в горло. Бучила врезал сапогом: хрустнули ребра, обезумевшая женщина заскулила и свилась в клубок, подтянув ноги к груди.

– Ты как, отче, жив? – Рух помог Никанору подняться. Поп выглядел целеньким и здоровеньким.

– Жив. – У Никанора тряслись руки и нижняя губа. Он ощупал затылок и сморщился. – Шишка будет с кулак.

– Все во славу Божию, – утешил Рух, выводя Никанора из камеры. – Щеку подставил, вдругорядь к Господу ближе стал, сим победишь.

Грохнула решетка, щелкнул замок.

– Из-за тебя чуть не убили моего ручного попа, – обиженно сообщил Бахметьеву Рух.

– Ты сам ему на помощь не очень спешил, – уличил упыря начальник полиции, – и меня не пустил.

– Мальчик должен сам повзрослеть, – воздел палец Бучила. – Интересно мне было, что скажет детоубийца. Будет рассвет, а перед рассветом закат, а закат тот будет кровав. Звучит как угроза, черт побери. Смекаете?

– Не очень, – признался Бахметьев.

– Не понимаю, – развел руками пришедший в себя Никанор.

– Вот и я не понимаю, – хохотнул Бучила. – Баба херню несет, потому как с башкой у нее дело плохое совсем. Одно точно: не одержима она. Так, отче?

– Так, – подтвердил Никанор. – Ни креста, ни молитв не боится, беса в ней нет.

– Значит, порча, чары злые, проклятие или родственнички сношались, и она изначально такой родилась, – с ходу перечислил возможности Рух. – Разбираться надо, а это долго и скучно, работа как раз для полиции. Одного не пойму – ты только за этим нас в этот говенный подвал затащил?

Бахметьев посмотрел на поскуливающую Полину и сказал:

– Помните захворавшего бургомистра, странные сборища на его