Холодный поцелуй смерти - Сьюзан Маклеод

— Она права: моя кровь действительно подхлестывает магию.

Малик развел руками:

— По всей видимости, да. Если бы ты сегодня утром не поделилась ею с Джозефом, мне не удалось бы так быстро оправиться.

— Но ты все еще голоден, — гнула я свое, — и все еще слаб.

— Как только я напьюсь крови, силы возвратятся.

Я подумала было предложить ему запястье, даже руку подняла, но Малик предостерегающе поднял ладонь.

— Женевьева, я не прошу твоей крови, — мягко возразил он. — Пусть Элизабетта и отказывает мне в кровной доле, но ведь Золотой Клинок — лишь один из четырех кровных кланов. От тебя мне требуется лишь содействие в облике Розы, как мы и договаривались.

Радуясь, что он отклонил мое не вполне добровольное предложение, я ответила:

— Хорошо, но тогда я превращаюсь прямо здесь, пока никто не мешает.

Я думала, он сразу согласится, но вместо этого он погрузился в размышления.

— Что будет с чарами, которые ты носишь сейчас?

— Чтобы разрушить Очарование, нужно отрезать мне волосы — примерно полхвоста, — и тогда я смогу запустить другие чары и превратиться.

Я повернулась к нему спиной. Мое блондинистое отражение было чуть ли не бледнее его.

— Отрезать волосы не так-то легко.

Малик пропустил мой хвостик сквозь пальцы. От его прикосновения чары так и вспыхнули, а мне стало жарко. Я нахмурилась, не понимая, что это — его месма или просто магия.

— Лучше бы, конечно, раздобыть ножницы…

— У меня есть вот это. — Малик показал мне в зеркале узкий острый кинжал; рукоятка была изысканно инкрустирована черным ониксом, а серебряный клинок украшала черненая насечка из переплетенных полумесяцев, и она светилась, словно была нанесена кровью. — Подойдет? — Вопрос прозвучал так, словно Малик еле слышно шептал мне на ухо.

— Д-да…

Мой голос тоже звучал еле слышно. Во рту пересохло, воздух кругом сгустился и зазвенел. Дьявол, что со мной делается?! Я облизнула губы, переглотнула и попробовала еще раз:

— Да. — Уф, получилось гораздо тверже.

Малик улыбнулся — в его глазах мелькнуло что-то тигриное, и сердце у меня екнуло. Потом он взялся за волосы и медленно провел по ним ножом. Он держал руку на отлете, и блондинистые пряди падали и падали — они планировали, словно тополиный пух, и, не долетев до пола, растворялись без следа. Мое отражение в серебристой стене расплывалось, скручивалось, раздувалось, потом, наоборот, сжималось в тонкую вертикальную линию, как будто в кривом зеркале. Когда последние остатки чар сошли с меня, я даже ахнула от облегчения — как будто я наконец-то сбросила неудобные туфли и только сейчас поняла, как они мне жали. Я вздохнула всей грудью — втянула вдоволь темного, пряного аромата Малика — и потянулась, как кошка, когда мое отражение наконец-то стало настоящим — по крайней мере, отразило ту дочурку Франкенштейна, в которую я временно превратилась, с грубо обрезанной шевелюрой и многоцветными пятнами подживающих ожогов.

— Женевьева…

Все тело мне обдало теплой волной, словно последним дуновением лета. Глаза у Малика сверкали, и не от гнева, не от ярости, а от чего-то другого — от медленно тлевшей печали. Он взял меня за плечи, развернул к себе, провел прохладным пальцем по шее.

— Почему же ожоги не зажили? — озабоченно спросил он, оттянул воротник моей рубашки, потрогал пятна на груди. — Я дал тебе мою кровь, и у тебя есть своя магия…

— Скоро поправлюсь. — Я вывернулась из его рук, старательно не обращая внимания на сладкие мурашки от его прикосновения. — Все уладится — и сразу поправлюсь.

Сверкание померкло.

— Да, ты права. Продолжай, не стану тебе мешать.

Он шагнул назад — и внезапно показалось, будто в лифте полно места. Малик покривился, как будто прочитал мои мысли. А вдруг он их по-прежнему слышал? Впрочем, это не имеет значения…

Я скинула кроссовки, расстегнула джинсы и начала было их стягивать, но тут же поддернула обратно: волшебная татуировка красовалась на прежнем месте, а вот белые трусики исчезли вместе с блондинистым хвостом. Проклятье, надо было заставить Тавиша раздобыть мне настоящее белье и не соглашаться на всякую магическую ерунду!

— Если задета твоя стыдливость, — с ехидцей заметил Малик, — я отвернусь.

— Какой смысл? Тут кругом зеркала, — проворчала я. — Дело не в этом. Белья у меня теперь нет, а джинсы на Розу ни за что не налезут, так что, когда я превращусь, то буду почти голая. Я понимаю, это вампирский ночной клуб, но, если я стану разгуливать в одной куцей рубашонке, меня неправильно поймут!

— Скоро у тебя будет другой наряд, — ответил Малик. — Это не важно.

— Тебе не важно, а мне — очень даже!

Малик улыбнулся:

— Пожалуйста, можешь надеть мой френч.

Я оценила его предложение. Получится что-то вроде мини-платья-халата, — в общем, сойдет за неимением лучшего. Я сняла джинсы, приподняла полу рубашки и провела пальцами сначала по твердому круглому контуру татуировки, а потом по кельтскому узлу в середине. Чары ударили меня, словно током, — как будто ждали в засаде, скорчившись, затаившись, словно голодный зверь.

— Эти чары…

Тихий голос Малика так меня напугал, что я отдернула руку от татуировки.

— Что они делают? — спросил он.

Я заморгала от неожиданности:

— Буду выглядеть как Роза. Сам знаешь.

— Чары, которые ты задействовала в пекарне, лишили тебя чувств до того, как их побочные эффекты вызвали взрыв. — Малик испытующе поглядел на меня. — Вдруг и на сей раз произойдет нечто подобное?

— С какой стати? — оскорбилась я, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения: татуировка пульсировала, словно второе сердце, урчала, словно хищный дух, жаждущий моего внимания. Они требовали крови. — Дай нож. — Я выжидательно смотрела на него снизу вверх.

— Зачем?

Я вытянула вперед левую руку:

— Давай режь, прямо поперек линии жизни. Глубоко.

Малик глядел на мою руку так, словно она его вот-вот укусит.

— Давай! — приказала я, только что не приплясывая на месте. — Ну?!

Он сдвинул брови. Вокруг нас точно так же сдвинули брови миллиарды его отражений — они темным, туманным взором смотрели на мои отражения, угловатые, нетерпеливые, с глазами, полными лихорадочного золотого света, с вертикальными кошачьими зрачками, — чары одолевали меня. На миг я различила среди всех этих лиц третье — лицо Козетты, почему-то сосредоточенное, собранное, а потом Малик выбросил вперед руку с кинжалом так быстро, что я едва заметила движение, и глубоко рассек мне ладонь. Сначала ничего — а потом боль, краткая, сверкающая, исторгла из меня крик, и кровь хлынула в ладонь, яркая, как медь, она жаждала излиться, наполнить все вокруг манящим медово-металлическим ароматом. Малик затрясся, сжал кулаки, вытянул руки по швам — но о нем я не думала, не могла думать. Колдовская татуировка так и взывала ко мне, отчаянная, голодная, и я накрыла ее рукой, втерла в рисунок вязкую кровь. Сердце стало биться медленнее, еле заметно, вяло. Грудь горела — мне не хватало воздуха…