Дом Одиссея - Клэр Норт

– Афина знает; я уверена, что не только она, – отвечаю я наконец. – Но всем известно, что я слишком тщеславна и глупа, чтобы представлять проблему. Просто решила подарить Пенелопе несколько роскошных снов о других мужчинах, без сомнений. Нет ничего подобного экстазу страстной женщины, которая долгие годы подавляла все желания, а теперь дала себе волю.

С таким же успехом я могла бы раскрывать Артемиде тайны запретных желаний на языке племен далекого юга; именно об этом говорят ее широко раскрытые, недоумевающие глаза. Я снисходительно улыбаюсь, не поддаваясь желанию погладить ее по обнаженному покатому плечу, и мурлычу:

– Ну что ж, ладно…

– Я видела здесь ту спартанку.

Артемида не умеет прятать свой интерес за улыбкой. Она думает, а потом говорит, уставившись в пространство с притворным равнодушием. Афина пришла бы в ужас от подобного отсутствия тонкости, но мне это кажется довольно освежающим.

– Елену. Ее. И решила, что ты здесь ради нее, ведь она так же глупа и тщеславна. Забавно, как люди винят глупых и тщеславных в том, что делают мудрые и сильные.

Я посылаю своей божественной сестрице одобрительную улыбку, не позволяя себе прижаться к ее восхитительной правой руке, а затем в облике белой голубки взмываю в небеса.

Афину я нахожу не в ее храме, а на утесе, где она стоит, хмуро глядя на море, словно взгляд ее устремлен далеко-далеко, к тому, что прячется за горизонтом.

– Афина, – зову я, с тихим вздохом опускаясь рядом с ней.

– Афродита.

– Ты смотришь на… О… как чудесно.

Я следую за ее взглядом, над волнами, над шапками пены и скалами, над мрачными глубинами, прячущими таинственных созданий, мимо набирающей силу бури в далеких небесах. Я слышу стоны нимфы, в которых удовольствие сливается с горькими слезами, ведь в последний раз, на самом деле в последний раз, она возлежит со своим любовником на пуховом ложе. Одиссей уже давно не был нежен с Калипсо, но сегодня он посвящает всего себя ее телу, ее удовольствию, ее нуждам, словно они впервые встретились, впервые изучают тайны друг друга; он крепко прижимает ее к себе, когда все заканчивается, позволяя ее изящным темным рукам в последний раз сжать его плечи, а затем поднимается и направляется к морю.

И вот она молча стоит на берегу – слезы бегут по щекам, онемевшие губы плотно сжаты – и смотрит, как Одиссей сталкивает свой плот в воду.

– Так, значит, все готово? – спрашиваю я. – Одиссей вернется домой?

– Не все, – возражает Афина, снова возвращаясь взглядом в ближние воды. – Посейдон скоро все узнает и снова напустит на него шторм. Но спорить с Зевсом не посмеет – шторм потреплет, но не убьет Одиссея. Тот еще раз потерпит кораблекрушение, и я явлюсь к нему, чтобы служить проводником в его последнем путешествии, в конце которого он вернется на Итаку.

– Как раз к тому времени, когда от нее останутся одни головешки, Менелай станет царем царей, а пускающего слюни Ореста запрут в спартанской темнице, без сомнений.

– Именно. Как раз к этому времени.

– Я видела, что Артемида натягивала лук.

– Она так любит охоту.

– Я так понимаю, Пенелопа сделает свой ход нынче ночью?

– Ей придется. Времени на задержки не осталось.

– А ты поможешь ей, когда придет время?

– Мне нужно следить за Одиссеем, – отвечает она, хмурясь чуть сильнее.

– Я должна убедиться, что он уцелеет, и вернуть домой его сына. Телемах не должен быть далеко, когда его отец наконец вернется. Это было бы… непоэтично. – Она неловко, с прямой, как копье, спиной поворачивается, избегая моего взгляда. – Под Троей мы были в разных лагерях. Ты даже на поле боя выходила, чтобы защитить своих любимцев, – я не видела, что это грядет, а ведь могу предсказать почти все. Мой дар не предвидение, как у Аполлона, но я могу предугадывать и не люблю предугадывать неверно. Богиня страсти – на поле боя, с мечом. Потрясающе. Непредсказуемо.

– Что такое богиня любви, если она не готова сражаться за любовь?

Она кривит губы; ей трудно выносить банальности, подобные этому утверждению, и все же ей нечем его опровергнуть.

– Я вынуждена была признать, что мои рассуждения… ошибочны. Мы – женщины, полные небесного огня, мы – богини, мы так могущественны, но если чему нас и учит пример старушки Геры, так тому, что чем ярче мы сияем, тем больше мужчин желают нашего падения. Нашу мощь подавят, покорят, а нас из бессмертных, величественных созданий превратят в забитых жен и жеманных содержанок, в приложения к истории, рассказанной мужчиной. Истории о мужчине. Поэты тысячелетиями будут рассказывать историю Одиссея и тогда упомянут мое имя. Я буду его хранителем. Я буду той, что вернула его к его возлюбленной. Мужчины будут отдавать дань уважения мне. Но, несмотря на все это, я останусь на вторых ролях. И это… единственная победа, что мне светит. Иногда, вступая в бой, ты рискуешь получить только такую победу.

Тихий вздох, легкий наклон головы, словно это сова, ее талисман, вглядывается сейчас в горизонт.

– Я наблюдала за Еленой. Наблюдала за тобой. И начинаю понимать, что есть своего рода защита в образе глупышки. Хихикающей девчонки, которая ничего не понимает и думает лишь о плотских удовольствиях и сиюминутных наслаждениях. Что глупость по-своему мудра. Безопасна. Разумного, серьезного человека мы считаем ответственным за его действия. Но жеманную девчонку?

Она закрывает глаза, зажмуривается покрепче и изо всех сил старается понять, принять, поверить в это, ведь есть доказательства, неопровержимые доказательства… О небо, когда богиня мудрости пытается осознать такую простую идею – это то еще зрелище!

Она снова качает головой, открывает глаза и шагает с утеса прямо в раскрывшую ей объятия пустоту, повернувшись так, чтобы не встречаться со мной взглядом и опустив голову, и ее божественный свет едва заметен, спрятанный от любопытных взоров с Олимпа.

– Я знаю, что ты присматриваешь за Еленой. Надеюсь, что и за Пенелопой тоже присмотришь.

И тут ее посещает мысль, вопрос, ответ на который знаю только я. Ее это не тревожит; подобные вещи она считает настолько тривиальными, что не жалеет об отсутствии власти над ними.

– Пенелопа любит Одиссея?

Я не тороплюсь отвечать, наслаждаясь редким моментом, когда мне известно что-то, неизвестное ей.

– А твоих поэтов будет интересовать ответ на этот вопрос?

Раздумывает она недолго.

– Нет. Ни капли. Она обязана любить его, и об этом будет повествовать история. Но самой мне… интересно, что творится в женском сердце.

– Вот и ей – тоже, сестра. Ей – тоже.

Тут наконец Афина смотрит мне в глаза.

Совсем немного богов осмеливаются скрестить со мной взгляды, и еще меньше – богинь. А вот она смотрит, и улыбается, и коротко салютует мне копьем, прежде чем взлететь ввысь, хлопая белоснежными крыльями.

Тем временем во дворце спартанцы стоят в дозоре, служанки готовят, а Пенелопа молится.

Точнее, стоит на коленях в маленькой личной молельне, а когда кто-нибудь хочет поговорить с ней, Эос заступает дорогу, сообщая:

– Моя бедная госпожа страдает от тоски по мужу и сыну и молится об их скорейшем и безопасном возвращении домой.

Менелай посылает Лефтерия прервать эти моления, но служанки предупреждают о его приходе, так что, когда он появляется за спиной коленопреклоненной царицы, его перехватывает вовсе не Эос.

– Уважаемый гость, – произносит Медон, протискивая сначала упитанный животик, затем пухлый подбородок, а после и все свое округлое тело между спартанцем и своей царицей, – можем ли мы чем-нибудь вам помочь?

Лефтерий убил множество мужчин, в том числе старых и безоружных. Он оглядывает Медона с головы до ног и приходит к выводу, что из этого кровь будет литься рекой, – но пустить ему кровь в стенах этого дома будет политически неверным решением. Поэтому он останавливается, нависает над стариком, катая слюну по рту, оттопыривает нижнюю губу и цедит сквозь стиснутые зубы:

– Менелай, царь Спарты, хочет знать, пришла ли твоя царица к какому-нибудь заключению по поводу убийства служанки Зосимы, и напоминает, что завтра утром уплывет.

– Естественно, моя царица поручила целому