Шмагия - Генри Лайон Олди

«Всю ночь кричала петухи — их крик расплатой за грехи молил восстать зарю…»

Безумный день клонился к вечеру. Жестокие проказы детства и сумасбродство юности уступали место спокойной рассудительности, что приходит с возрастом. Когда время твое близится к закату, начинаешь больше ценить мерное течение жизни, располагающее к созерцанию. Резкие вывихи судьбы больше не возбуждают, вызывая досаду и глухое томленье сердца. Кажется, день это наконец уразумел, чему Мускулюс тихо радовался, лежа на кровати и бездумно глядя в потолок. Он искренне надеялся, что вечер трудного дня не преподнесет больше никаких сюрпризов.

Малефик по собственному опыту знал, сколь опасны и беспочвенны бывают подобные надежды, — но ничего не мог с собой поделать.

Внизу приглушенно брякала посуда: Цетинка собирала ужин. По соседству из-за заборов лениво брехали собаки. Хозяйский Нюшка брезговал пустолайками, блюдя достоинство. Скрипнули ворота. Вскоре на первом этаже тяжело, по-хозяйски забухали шаги Леонарда Швеллера. Солнце подкатилось к краю небосклона, сладко зевнуло и блаженно погрузилось в розовую перину облаков. Зато Андреа Мускулюс, напротив, поднялся с кровати, с удовольствием потянулся, хрустнув суставами, и отправился ужинать.

Лишь сейчас он вспомнил: по календарю с нынешнего утра вступил в свои права день Добряка Сусуна, иначе Постный Четверг. Скоромное и хмельное, а также блюда из тыквы и баклажанов, любимых овощей Сусуна, нынче дозволялось вкушать лишь самому виновнику торжества. Ну и, разумеется, еретикам, кто не чтит доброго гения. Еще святым праведникам — праведникам малый грех, что блоха коню, а жрать они горазды. Честным же обывателям, истово верящим, что сегодня милостивец съедает их беды-злосчастья без вреда для своего драгоценного здоровья, — этим завещалось постничать.

Во всяком случае, если судить по накрытому Цетинкой столу.

Радовали разнообразием блюда из рыбы. Карп под кисло-сладким соусом, жареные окуньки с хрустящей корочкой, вяленый коряжник, чья плоть вдоль ребрышек блестела фиолетовым глянцем, фаршированный дед-щукарь… Зелень свежая и моченая, огурчики малосольные с хреном, морковь, тертая с орехами и чесноком, грузди и боровики в маринаде с земляничным листом. Разумеется, сыры: овечий броччио, козий валансэ, твердые саллерс и мюроль, плесневелый фурм-де-монтбризон, пахучий тру-де-крю, вымоченный в водке из виноградного отжима, сливочный ливоро…

Пост в доме Швеллеров ценили и уважали, соблюдая до мелочей. Большой кувшин с брагой венчал цитадель аскетизма. Только закоренелый ересиарх отнесет честную бражку к крепким напиткам, запретным в Сусунов день! Трудно было представить, что эта жалкая трапеза предназначена для троих. Однако гвардейцам и лилльским затворницам Цетинка ужин успела подать отдельно.

Никак хозяин гостей ждет?

Если Леонард кого и ждал, то виду не подал. Степенно уселся во главе стола, кивнул гостю. Указал дочери: садись с мужчинами, дозволяю. Прогудел, как положено, краткую благодарность Добряку Сусуну и ухватил лапищей кувшин. Мускулюс отказываться не стал. Даже Цетинка, по случаю праздника, подставила кружку, куда папаша хлюпнул чуточку браги.

— Да будет благорасположен к нам высокочтимый Сусун! Да послужат ему беды наши пищей, столь же приятной и полезной, как яства, что стоят на этом столе! К его пользе, к нашему благоденствию! — витиевато завернул колдун починную здравицу, дивясь собственному красноречию. Вредитель, глаз дурной, а язык дело знает!

Хозяин хмыкнул с одобрением.

Звякнули сдвинутые кружки. Заработали челюсти. Мастер Леонард снова потянулся к кувшину, который в его лапе смотрелся игрушкой, не заслуживающей почтения честных бражников. Но тут в будке залаял Нюшка.

Следом кто-то грохнул кулаком в ворота.

— Заходи, во имя Сусуна! — гаркнул, не вставая из-за стола, Леонард.

На пороге объявился смутно знакомый малефику детина. Кажется, Андреа его встречал в Ятрице. Только была в тот раз на детине форма ландвер-капрала, а не кожаные штаны, испачканные на коленях глиной, и душегрея-стеганка нараспашку. И блевал детинушка в кустах от возмущения селезенки, потому как видел его Мускулюс в воспоминаниях Эрнеста Намюра, любезно предоставленных ланд-майором.

За пять лет капрал мало изменился. Как тебя звали, мил-человек? Фюрке?

Точно, Фюрке.

— Беды прочь, добро в дом, — поздоровался гость. Язык его слегка заплетался: Фюрке был изрядно навеселе. Рыжие усищи капрала (явное подражание майорским!) воинственно топорщились. Нос обонял ароматы постных блюд, глаза блестели оловянными пуговицами. Хотя по облику Фюрке ясно читалось: в гости он зашел со смыслом, а не просто так, ради хорошей компании.

— И тебе полной мерой, капрал. Садись, не побрезгуй. Вместе поститься веселей!

Качаясь баркасом в шторм, гость добрался до стола. Кружка с помощью Цетинки нашлась быстро, а до остального бравый блюститель порядка и сам прекрасно дотянулся. Хлебнув бражки, он минут пять сосредоточенно набивал рот снедью, глотая пережеванное единой краткой судорогой. Похоже, в предыдущем месте бедняге довелось пить всухомятку, занюхивая рукавом. Утолив первый голод, капрал перевел дух. Плеснул себе из кувшина, но вместо здравицы выдал странное:

— Оно, конечно, праздник. Это самое, значит. Добрые детели и все такое. Оно вроде как не ко времени. Но душа горит! Просит душа!

В подтверждение он рванул ворот несвежей льняной рубахи. Отлетела пуговица. Вертевшийся у ног кот Косяк мигом заиграл добычу подальше, про запас.

— Ты, Леон, непременно знать должен. Знать! Какого змееныша на груди пригрел. Вот.

— Ты чего городишь, падлюка?

Швеллер начал медленно багроветь. Кротости хозяину, как говорится, было не занимать. Хорошо еще, что сидел на другом конце стола. Иначе, во имя Добряка Сусуна, приложил бы капрала мордой об столешницу. А так вставать поленился.