Жестокие игры - Мэгги Стивотер

Наконец и Пег выходит и обращается ко всем нам:

— Если хотите есть, придется самим о себе позаботиться и все разложить по тарелкам.

Пока едим, мы не слишком много разговариваем — может быть, все остальные, как и я, вспоминают события этого вечера. Но тишина никого не угнетает. Шторм еще не разыгрался настолько, чтобы постоянно напоминать о себе, и можно без труда вообразить, что мы просто пришли сюда в гости. Пег Грэттон обращается ко мне только один раз — чтобы сказать, что я могу пойти и дать Дав еще сена, если ей это нужно, пока не наступила ночь и пока шторм не усилился.

Насчет шторма она права. К тому времени, когда мы отправляемся спать, порывы ветра становятся чаще и яростнее, от них вздрагивают оконные стекла. Мне постелили чистые простыни, но в комнате все равно царит запах Бича, а от него пахнет соленым окороком. Пока еще не погашен свет, я успеваю заметить, что в этой комнате нет никаких личных вещей, ничего, однозначно указывающего на ее хозяина. Здесь только кровать и классического вида письменный стол, на котором стоит пустая ваза и лежат несколько монет; еще имеется узкий комод с основательно потертыми углами. Я гадаю, не было ли здесь прежде гораздо больше признаков Бича — он ведь мог уже собрать все, готовясь отправиться на материк.

Об этом я думаю, пытаясь заснуть. Я лежу на одном краю кровати, а Гэйб — на другом, но кровать не рассчитана на двоих, две ее стороны все равно что одна, и локоть Гэйба то и дело упирается в мои ребра, а его плечо задевает мое. Здесь гораздо теплее, чем в нашем доме, а от того, что Гэйб рядом, температура еще больше повышается, и я просто не представляю, как тут спать. Впрочем, Гэйб дышит так, что вряд ли и его можно принять за спящего. Довольно долго мы лежим вот так в темноте, прислушиваясь к стуку дождевых капель по крыше, и я думаю о сломанной изгороди у нашего дома, о том, как кричала Паффин, о длинной, длинной черной морде, заглядывающей в сарай с односкатной крышей…

Из-за усталости я не думаю о каких-то там правилах вежливости, о том, чтобы проявлять тактичность, и просто спрашиваю Гэйба:

— Почему ты за нами вернулся?

Хотя я говорю шепотом, мой голос кажется очень громким в маленькой спаленке.

Ответ Гэйба с другой стороны кровати звучит так, как будто брату хочется сжечь меня живьем:

— А ты сама как думаешь, Пак?

— Да тебе-то какое дело?

Теперь Гэйб негодует:

— Это что за вопрос такой?

— А почему ты всегда на мои вопросы отвечаешь вопросами?

Гэйб пытается увеличить расстояние между нами, но двигаться ему некуда. Кровать стонет и трещит, как корабль в бурном море, только море — это голый пол комнаты Бича, пропахшей окороком.

— Я не понимаю, что ты хочешь от меня услышать.

Мне не хочется, чтобы меня обвинили в истеричности, поэтому я говорю осторожно и медленно, взвешивая слова:

— Я хотела бы понять, почему ты заботишься о нас сейчас, хотя в следующем году тебя здесь не будет и нас обоих могут сожрать в октябре, а ты на материке и не узнаешь об этом.

Я слышу, как Гэйб тяжело вздыхает в темноте.

— Как будто мне хочется оставить вас здесь…

Я ненавижу себя за ту слабую надежду, которая тут же вспыхивает во мне при этих словах. Но это ведь действительно так: я сразу воображаю, как Гэйб, широко раскинув руки, сообщает, что передумал, и обнимает всех сразу — меня, Финна и Дав.

— Так оставайся, — говорю я.

— Не могу.

— Почему не можешь?

— Просто не могу.

Мы уже говорим больше чем на протяжении целой недели, и я прикидываю, не следует ли на этом и закончить. Я представляю, как Гэйб вскакивает, отшвыривает одеяло и уносится из комнаты, чтобы избежать дальнейших вопросов. Вот только если ему захотелось бы удрать, так пришлось бы перепрыгивать через Томми Фалька и Бича Грэттона, лежащих на полу гостиной на матрасах, да еще и умудриться не налететь на кушетку с Финном, и только тогда он смог бы устроиться в одиночестве в темной кухне… Ну, не думаю, что он на все это решится.

Поэтому я говорю:

— Это никак не назовешь настоящей причиной.

Гэйб довольно долго не отвечает, и я слышу, как он вдыхает и выдыхает, вдыхает и выдыхает. А потом говорит странным, слишком высоким голосом:

— Я просто не могу больше это выносить.

Меня трогает его откровенность, и мне хотелось бы показать ему это. Я пытаюсь изобрести какой-нибудь умный вопрос, который заставит Гэйба говорить еще. Как будто правда — это некая птичка и я ужасно боюсь ее спугнуть. В конце концов я просто бормочу:

— Чего ты не можешь выносить?

— Да этот остров, — говорит Гэйб. Продолжая, он делает длинные паузы между словами. — Этот дом, где остаетесь вы с Финном. Людскую болтовню. Рыбу… чертову рыбу, от меня будет ею вонять всю оставшуюся жизнь! Водяных лошадей. Вообще все. Я не могу больше всем этим заниматься.

В голосе Гэйба звучит отчаяние, но раньше, когда мы все сидели в кухне, когда ужинали в гостиной, он ведь не выглядел отчаявшимся. Я не знаю, что ему сказать. Все, перечисленное им, — это как раз то, что я люблю на этом острове, кроме разве запаха рыбы, который, пожалуй, может погубить все остальное. Но я сомневаюсь, достаточный ли это повод для того, чтобы все бросить и начать сначала.

Гэйб как будто признается, что умирает от болезни, о которой я никогда не слышала и симптомов которой совершенно не вижу. Ужасная неправильность всего этого, то, что я никак не могу уложить все в голове, снова и снова озадачивает меня… как будто я впервые обо всем узнала и ничего, совсем ничего не понимаю.

Понятно мне лишь то, что моего брата увлекает с Тисби нечто неведомое и непостижимое, но при этом обладающее невероятной мощью. И как бы мы с Финном ни тянули его обратно, сила неведомого больше.

— Пак? — вопросительно произносит Гэйб, и я вздрагиваю, потому что его голос сейчас похож на голос Финна.

— Да?

— Я бы поспал.

Но он не спит. Он поворачивается на бок, его дыхание становится тихим и осторожным. Я не знаю, долго ли он лежит вот так, потому что засыпаю раньше, чем он.