Врата чудовищ - Дара Богинска

в грязи. Конь Чонсы потянулся за гниющей капустой, разбросанной по всей округе, и она грубо придержал его. Ни души вокруг. Где-то, словно в тумане прошлого, девушка услышал крик и увидела фигуры, метнувшиеся вверх по улице, но стоило ей чуть шире раскрыть веки, как видение ускользало. Весь воздух звенел, пропитанный неизвестностью.

Казармы. Чучела, пронзенные стрелами, бочки с дубинами. Никто не кряхтел, тренируясь, не кашлял за закрытыми дверьми, не шутил и не травил карты.

Ветер раскачивал створки окон. Ни собак, ни кошек, ни какой-нибудь тощей курицы не было. Нино стал городом-призраком, подобно кораблям в синих водах, где каждый моряк погиб от морской лихорадки, голода и жажды.

Аларик скользнул в чей-то дом и вернулся ещё более хмурый, на вопросительный взгляд качнул головой — не было никого. Пусто, как после чумы, вот только та хоть оставляет трупы. Внезапно девушка услышала тонкий звон и глянула в раскрытое окно, пригнувшись к лошадиной шее. Звенели маленькие бубенцы на простой тряпичной кукле, что была подвешена на удочку над колыбелькой. Внезапное мычание испугало их так, что секундой позже Аларик смачно, не по-церковному, выругался. Чонса же встрепенулась с надеждой — хоть одна живая душа есть, значит, могут быть и другие! Сидят где-то в подвалах, ждут, когда их спасут…

— Отойдите, — попросила она, спрыгивая с лошади. Данте вряд ли понимал, что она говорит, он был бледен и тяжело дышал, Аларик стащил его и помог отойти в сторону. Чонса кивнула своим мыслям и выдохнула.

Давно она этого не делала. Но сейчас рядом не было долбаных ключников с их артефактами, а Нанна с её костяным мешком осталась где-то там, на дороге, и, если честно, на какую-то секунду Чонса понадеялась больше никогда её не увидеть. Она раскинула руки в сторону. Выдохнула снова, звучно, сквозь зубы. Тяжело очистить разум, когда столько всего… Но она смогла. Годы тренировок, десятилетия обучения сделали свое дело.

Шаг в Извне был прыжком прочь из реальности, в мир, сотканный из других веществ и эфиров. Сознание, лишенное мирских забот, воспарило. Стало так легко. Зачем возвращаться в это несчастное тело, глупое тело, вечно страдающее тело? Её дух был быстрее сокола и шорского львиноголового демона пустынных ветров, она заглянула в каждый дом, постучалась в каждый подвал, посчитала мертвых по конечностям, ощутила запах случившейся трапезы и её последствий. Дальше, выше, стоял маленький храм с часовней, в которой дремали, свесившись головой вниз, сытые и ленивые твари. Чонса чувствовала, что весь пол там красный, убранство внутренних покоев химер составляли человеческие останки, пережеванные и срыгнутые.

Из живых были только мыши и одна несчастная умирающая скотина там, на колокольне, острый стяговой шест пронзил её ребра, но не на смерть, и животное долго и мучительно истекало кровью.

Нет. Не может быть. Должно же быть хоть что-то.

Дальше. Быстрее!

Пятьдесят шесть, пятьдесят семь… Где голова? Пятьдесят восемь… А, вот голова. Значит, все же пятьдесят семь…

Внезапно Чонса споткнулась. Она не сразу поняла, что произошло. Просто помещение, в которое она заглянула, было белым-белым, не разобрать ничего, всё залито ослепительным светом. Ткнулась в преграду, зашипела, отскочила. Кость Мира!

— Нашла, — всхлипнула девушка, качнувшись. Нашла! Нашла! Кость Мира — значит, там церковник! — Аларик, за мной!

Растерянный, ключник качнулся следом и потянул за собой Данте. Чонса бежала вперед, спотыкаясь, скользя по мокрой мостовой, которую сменила размытая грязь, бежала, перепрыгивая трупы и проклятую гнилую капусту, пока не остановилась у неказистого домика. Снова грохнул гром, испуганно заревел вол. Она думала, что не сможет зайти сюда, как не может зайти в монастыри, где в самой кладке — Кости, но дверь поддалась толчку, порог не вспыхнул очистительным пламенем, и Чонса зашла в ту самую таверну, где её ждал Феликс за дальним столиком.

— Феликс!

Она готовилась к этой встрече, крутила в голове, что сказать, как ударить, и сейчас растерянно опустила руки, увидев своего наставника. Вокруг были раскиданы столы и стулья, разбиты бутылки и утварь, а он сидел, будто вдрызг пьяный, уронив седую голову на тарелку с гниющим мясом. Вокруг него чернела лужа крови и пахло разложением. Он был мертв не первый день.

— О… Боги…

Чонса сделала шаг вперед, давая глазам привыкнуть к темноте, и увидела то, что скрывали тени — длинный кинжал, застрявший между лопаток старика. Химеры так не убивают. Они сжирают, переваривают, срыгивают то, что не смогли поглотить и усвоить, и по кругу. То, что произошло здесь, поняла Чонса, было делом рук людей.

Она беспомощно обернулась на Данте, что привалился плечом к косяку, загораживая дверь своей длинной фигурой.

— Дани! Может, ты сможешь…

Когда-то давно Данте гулял с ней по малефикоруму и дико краснел, если их руки случайно соприкасались. Ей было четырнадцать, Дани меньше, он тогда еще был её ниже ростом, но важничал страшно. Гуляли, и вдруг он замер и заговорил с кем-то, а Чонса никого не видела.

Тогда юный малефик, показывая в улыбке кривоватые клыки, сказал: я могу видеть мертвых. Вот так просто — видеть мертвых. Да. Ни у кого ни до, ни после обучения Чонсы не было таких способностей, она не нашла сведений о подобном в янтарных залах библиотеки Дормсмута, и не поверила бы россказням мальчишки, не докажи он свою честность.

Тогда она посмеялась, а сейчас — шагает к нему, вытягивая дрожащие руки.

— Дани! Феликс… Может он еще здесь? Феликс! — она закричала, — Феликс, ублюдок! Лжец! Он должен мне! Где он спрятал его?! Куда он дел моего сына! Скажи…

Шестипалая вцепилась в рубашку Данте, дернула его на себя, едва удерживая шатающееся тело:

— Пусть он скажет его имя! Хотя бы имя, Дани! Ты же слышал его в Стреппе! Скажи хоть ты….

Данте молчал, погруженный в ставшую привычной в пути кататонию, и только неразумно мычал сквозь неплотно сжатые губы. Чонса посмотрела ему в лицо. Бесполезно. Она хотела ударить его, даже занесла руку, но запястье поймал Аларик и укоризненно покачал головой.

— Бра-во. Какая игра. Какие эмоции, — раздался сухой голос за спиной малефики. Чонса обернулась.

Незнакомый мужчина. Должно быть, спустился на шум. Почему она не учуяла его? Среднего роста, крепкого сложения, смотреть на него было отчего-то больно, должно быть, из-за белоснежного плаща. Лицо говорившего закрывал глухой шлем, как у кавалеристов, на котором темнела прорезь забрала в виде креста. Проходя мимо Феликса, он выдернул из него кинжал. Старик качнулся, упал на бок, показывая свое лицо, уже начавшее гнить. Раздутое, уродливое, Чонса бы не узнала его, если