Книга скорбящей коровы - Уолтер Уангерин

животных на своей безухой голове и изуродованном, лысом боку. Свет раздражал его: ведь солнце никогда, никогда не осенит своими лучами его мирную жизнь с Крошкой Вдовушкой Мышкой; и вот теперь, когда она мертва и солнцу больше незачем светить, оно палит с возмутительной силой. Для Джона Уэсли Хорька солнечный свет оказался жестоким, слишком поздно доставшимся даром.

А потому, как только он смог ходить, он отправился во тьму. Не было ни Курятника, дающего тень, ни крыши, чтобы укрыться, ни пола, ни какого-нибудь места под полом, чтобы спрятаться там. Он вернулся в свою нору у подножия облюбованного клена.

— Все без толку,— сказал он и решил никогда больше отсюда не выходить.

Пертелоте слышала эти стенания. Все это время она ухаживала за ним.

— Весной мышки затевают уборку. Зачем же убивать и забирать дом?

Когда по прошествии нескольких дней и ночей он не только не вылез из своей норы, но и не издал там ни звука, Пертелоте обратилась с этим к Шантеклеру, и тот безотлагательно принял меры.

— Ау, Джон! — закричал он с середины пустого, плоского двора. — Джон, ау! Уэсли, ау! Хорек!

Остальных животных он разослал по домам. Вокруг него суетились, клевали и трудились с полуденным прилежанием (ибо это происходило в середине дня, и надлежащие канонические кукареканья были прокукареканы, точно так, как и до того момента, когда порядок времени был нарушен Уирмом) двадцать девять работящих кур, в то время как семь юных мышат носились стайкой между двором и лесом.

Ответа из норы не последовало.

— Джон Уэсли, увалень! Вылезай оттуда! Мы не собираемся носить тебе еду. Мы не собираемся жалеть тебя. И когда ты вконец зачахнешь, кончину дурака мы оплакивать тоже не станем. Вылезай и принимайся за работу! Здесь сейчас много работы!

В самом деле, работа. К югу от них теперь море. Чуть ближе моря — рубец, и на его спекшейся, ядовитой земле пока не выросло ни единой травинки. А дальше, от рубца до леса,— чистое поле, где был когда-то оживленный центр Шантеклеровой земли и стоял Курятник, — но теперь это был просто пустырь.

— Что было, то было, Джон Уэсли! А теперь снова наше время пришло, если мы сами сделаем его таковым. Что было, то было, Джон Уэсли! А теперь мы смотрим вперед. Вместе мы все вернем на свои места, и все будет как прежде.

Но из норы под кленом по-прежнему не доносилось ни звука.

— Ладно, быть посему,— сказал Шантеклер Курице, поворачиваясь к лесу задом. — У меня нет времени на уговоры.

— Но это убьет его.

— Этого он и хочет, разве не так?

— И это то, чего хочешь ты?

— Хочу! Я хочу заново отстроить мою страну. Я хочу, чтобы прошлое перестало терзать мою душу. Я хочу больше никогда не думать об этом.

— Ты не можешь заставить себя не думать об этом, — сказала Пертелоте. — И не в твоей власти, Шантеклер, очистить свою душу от того, что изменило тебя. Пожалей Хорька. Он меняется медленней, чем ты. Он нуждается в прошлом более тебя; вспомни, каким он был шумным.

— Пока он так переживает, пока он дуется, он и для меня остается зримой памятью о том, что произошло. Я намерен забыть прошлое, Пертелоте. И если я вместе с ним забуду и Джона Уэсли — пусть так. Все идет своим чередом.

— А Мундо Кани?

— Что?.. — враз ощетинился Шантеклер. — Что насчет Мундо Кани?

— Тогда тебе следует забыть и его?

— Нет!

Но — да. Факт остается фактом: как только закончилась война и земля сомкнулась, Шантеклер захотел забыть Мундо Кани, ибо такая память будила чувство вины. Подвиг Пса стал обличением греховности Петуха-Повелителя. Шантеклеру не нравилось думать о своей слабости в последнем акте трагедии. А потому вообще не нравилось думать о Мундо Кани.

И, как ни странно, именно поэтому он с каждым встречным хотел говорить о Мундо Кани и восхвалять его до небес.

Итак, перед Пертелоте стояла не одна проблема, а две: тот, чье настоящее чрезмерно погрузилось в прошлое, и тот, чье настоящее отрицало прошлое вовсе. Но Курица с пламенеющим горлышком проявляла одинаковую выдержку и терпение по отношению к ним обоим.

И то, что она делала для них, мы можем назвать самым последним и самым лучшим сражением. Она разговаривала.

_______

Шантеклер испытывал ужас перед Рубцом Подземного мира; он не мог спокойно уснуть вровень с ним, на земле. А потому Пертелоте не составило большого труда уговорить Петуха-Повелителя занять шесток над землей. И то, что в качестве такового она выбрала некий клен на самом краю леса, не имело для Петуха ни малейшего значения. Ветки у дерева были тонкие, чистые и росли достаточно низко, чтобы запрыгивать на них без труда; двадцать девять плюс одна Курица и Петух-Повелитель прекрасно помещались на этом клене; а потому ночевать они отправились к клену.

Отсюда Шантеклер возвестил и вечер, и ночь. А куры разукрасили всю землю у подножия дерева. Они, так сказать, задирали перья на хвостах, отправляли на землю влажный плюх, и вновь усаживались поудобней на ветках. Это они, так сказать, облегчались. Для кур все это было совершенно естественно. Они делали так всю свою жизнь. Единственная разница заключалась в том, что теперь они роняли свои посылочки вокруг, рядом и в саму пещеру Джона Уэсли. Это усугубляло его и без того стесненное положение и очень кислое настроение.

Кто, кроме Пертелоте, знал о новых страданиях Джона Уэсли? Не Шантеклер. Он погрузился в сон. Утром его ждала масса работы.

Поэтому Пертелоте разбудила его.

— Мундо Кани, — громко сказала она — и к тому же сердито.

— Что?

— Пес Мундо Кани. Больше ничего. Спокойной ночи.

Но, разумеется, ее стараниями ночь тут же перестала быть спокойной, и Шантеклер больше не смог заснуть. Голос у Пертелоте был отрывистый и неприветливый, а потому и Шантеклер не чувствовал возможности продолжить разговор. Что же оставалось? Он испробовал дюжину разнообразных позиций, каждый раз от всей души раскачивая ветку, чтобы Пертелоте сама хорошенько призадумалась.

Наконец он взорвался:

— Мундо Кани что?

Внизу Хорек пытался отвернуть от входа в нору свою сморщенную мордочку, но потерпел неудачу.

— Он в памяти твоей, — отрезала Курица.

— Его там нет!

— Ну, разумеется, нет.

— Он действительно там!

— Разумеется, он там.

— Я не забыл