Незабудки для тебя - Нора Робертс

Дом Мане, Луизиана

Январь 2002 года

М-да, мать, как всегда, оказалась права!

Сквозь забрызганное грязью ветровое стекло, сквозь потоки проливного ледяного дождя Деклан Фицджеральд угрюмо смотрел на дом, где ему отныне предстояло жить.

Хорошо, что матери нет рядом и никто не сможет ему сказать: «Я же тебе говорила!»

Впрочем, до таких слов Колин Салливан Фицджеральд не опускалась. Лишь приподнимала бровь — и все становилось ясно без слов.

Хотя в последнюю их встречу, когда Деклан заехал к ней по дороге из Бостона, мать ясно дала понять: по ее мнению, у сына не все в порядке с головой. «Ты еще будешь оплакивать этот день», — изрекла она. Да, буквально так и сказала.

Оплакивать Деклан пока что ничего не собирался, однако, глядя на дебри буйно разросшихся кустов, на покосившиеся галереи, облупившуюся краску, сломанные водосточные желоба старого особняка, всерьез усомнился в собственном здравомыслии.

С чего он взял, что сможет вернуть этим старым развалинам их былое величие? Если уж на то пошло — как такое вообще пришло ему в голову? Он же не строитель. Он адвокат — и не простой адвокат, а Фицджеральд, из тех самых бостонских Фицджеральдов. С клюшкой для гольфа ему обращаться куда привычнее, чем с молотком.

Одно дело — в свободное от работы время перестроить по собственному вкусу свой городской дом, и совсем другое — переселиться в Новый Орлеан и начать здесь новую жизнь в роли строительного подрядчика!

В прошлый раз, когда Деклан увидел этот дом впервые, он, кажется, выглядел получше. Когда же это было? Пять, шесть лет назад? Деклан запустил пальцы в густые русые волосы, вспоминая. Да нет, какое там пять-шесть — одиннадцать лет уже прошло! Ему было двадцать, он приехал в Новый Орлеан в гости к однокурснику, чтобы увидеть знаменитый карнавал Марди-Гра.

Выходит, уже одиннадцать лет Дом Мане занозой сидит у него в мозгу. Говорят, к местам иной раз привязываешься сильнее, чем к людям. Это уж точно: отношения с этим домом для Деклана оказались прочнее всех его любимых романов.

А теперь — к добру или к худу (что-то подсказывает ему, что к худу!) — этот дом принадлежит ему.

Глаза Деклана, серые, как дождь за окном, а сейчас и такие же мрачные, не отрывались от старого особняка. Две изящные арки, за ними — лестницы, ведущие на галерею второго этажа… Да, они-то и очаровали его в тот далекий февраль. Лестницы, галерея — и еще высокие стрельчатые окна, и причудливый балкончик на крыше, и изящные белые колонны, и причудливый орнамент балюстрады. Казалось, дух итальянского Возрождения витал над этим домом — таким роскошным, таким буржуазным… таким южным.

В нем словно воплотилось все, чего так не хватало Деклану в Новой Англии.

Дом Мане позвал его, и что-то в глубинах его души откликнулось на зов. Теперь Деклан понимал, что никогда — все эти одиннадцать лет — не забывал о нем. И в ту первую встречу, еще до того, как они с Реми забрались внутрь, он точно знал, что увидит в холле!

Или, быть может, то была иллюзия, порожденная неумеренной выпивкой?

Можно ли доверять ощущениям пьяного юнца? Не больше и не меньше, признал Деклан, чем душевным порывам зрелого и совершенно трезвого мужчины.

Едва Реми упомянул о том, что Дом Мане снова выставлен на продажу, Деклан уже звонил риелтору. Такие скоропалительные решения для него дело неслыханное, по крайней мере за последние лет пять. Он просто знал: этот дом должен принадлежать ему, как будто всю жизнь Деклан ждал возможности назвать его своим.

Цена оказалась вполне приемлемой, если не думать о том, сколько денег придется вложить в эту развалюху, чтобы в ней можно было жить. Впрочем, об этом Деклан и не думал. По крайней мере до сегодняшнего вечера.

Что ж, быть может, он свихнулся, но, так или иначе, теперь этот дом — его собственность. И вместо портфеля на сиденье рядом с ним лежит ящик с самыми необходимыми инструментами. Хоть это радует.

Деклан достал сотовый телефон и, не сводя глаз с дома, набрал рабочий номер Реми Пейна.

Ему ответила секретарша. Деклан представил себе, как Реми сидит за столом, заваленным папками и бумагами, и улыбнулся быстрой озорной улыбкой, смягчившей и преобразившей его суровое лицо с высокими скулами и сжатыми губами.

«Могло быть гораздо хуже, — сказал он себе. — За таким столом мог бы сидеть я».

— Привет-привет, Дек! — Неторопливый южный говорок Реми вплыл в салон «Мерседеса», словно туман над медленной рекой. — Ну, где ты, дружище?

— Сижу в машине и любуюсь на это чудище, которое имел глупость купить. Какого черта ты меня не отговорил или не вызвал санитаров?

— Ты уже здесь? Вот сукин сын! Я-то тебя ждал только завтра!