Кара за хебрис - Виталий Вавикин

– Прямо как в рассказе «О неутомимой лягушке», – говорит Мэдж.

– Любишь читать? – спрашиваешь ты.

– Не я, – улыбается она и рассказывает о парне, с которым встречалась до того, как встретила своего мужа. – Мы учились с ним вместе на Гимере, – говорит Мэдж. – Ему удалось сделать несколько технологических открытий… – она мрачнеет. – Но он так и не сумел запатентовать их. Знаешь, как это было много лет назад, когда нефть определяла экономическую политику на многих планетах. Наука не стояла на месте, но правительство отказывалось что-то менять… Экономика сложнее физики, – вздыхает Мэдж и говорит, что ей пришлось избавиться от ребенка. – Не то чтобы я боялась трудностей, просто иногда заглядываешь в будущее и не видишь там ничего. Понимаешь? А Ленд, отец ребенка, он ничего не хотел менять. Боролся за свои открытия, пока они не потеряли ценность. Он был убежден, что правительство замораживает прогресс: в науке, литературе, медицине… Во всем! Новые двигатели не выпускаются, потому что тогда придется закрывать старые заводы; лекарства от смертельных болезней отвергают, чтобы люди покупали вакцины, продлевающие жизнь, но не излечивающие до конца, превращая в потенциальных рабов; даже книги – и те допускают к печати с учетом, чтобы продать старые экземпляры, выручив вложенные в них деньги, а новые идеи замораживают до тех пор, пока их не накопится достаточное количество для того, чтобы запустить в массовое производство, причем, как правило, после нищенской смерти авторов, которые могли бы стать миллионерами, опубликуй их при жизни. Ленд часто говорил, перефразируя какого-то писателя, что правительства большинства планет относятся к гениальности как к трипперу – социальной болезни, с которой нужно бороться всеми возможными способами.

– Поэтому ты и прилетела сюда? – спрашиваешь ты.

– Да, – говорит Мэдж. – На Крите все иначе. Думаю, если бы Ленд был жив, то он смог бы найти здесь свое призвание. А так… – она замолкает и смотрит на дно чашки, где остывает недопитый шоколад.

– Жалеешь, что оставила его? – спрашиваешь ты, вспоминая Прис.

– Нет, – говорит Мэдж. – Что прожито, то прожито. Теперь у меня новая семья и новая жизнь. И поверь, я люблю их так же, как любила бы Ленда и жизнь с ним, будь все немного иначе…

* * *

– Ты играешь с огнем, – говорит Верн на следующий день после того, как застал вас с Мэдж в одном из недостроенных кабинетов. – Ее муж работает на доктора Милта, и твоя работа…

– С моей работой все будет в порядке, – обрываешь ты его на полуслове.

– Я бы так не поступил, – говорит Верн.

Вы сидите в баре, и сейчас он уже не твой подчиненный. Он твой друг, который старше тебя на пару-тройку лет.

Была у меня одна женщина…

– Только одна?! – смеешься ты, но Верн продолжает рассказывать… – Так ты испугался? – спрашиваешь, когда история закончена.

– А ты бы не испугался?

– Наверное, нет.

– И отправился бы к той дикарке, о которой ты мне рассказывал, собирать бананы? – Верн закуривает недорогую сигарету. – Знаешь, Арвал, – говорит он, избегая встречаться с тобой взглядом, – в жизни есть много вещей, которые лучше никогда не делать. Минутная слабость всегда может обернуться огромным крахом. Один неосторожный шаг – и все, что ты с таким трудом добывал в своей жизни, ускользнет из твоих рук, и ты окажешься на всеми забытой планете с дикарями и бананами.

– Ну, тогда за бананы! – говоришь ты, поднимая стакан скотча.

– Ты как Бартон, – качает головой Верн. – Совсем не умеешь ценить то, что у тебя уже есть.

– Знаешь, что говорит о таких, как я и Бартон, доктор Милт?

– Все звезды рано или поздно гаснут, и нам приходится искать новые.

– Это он сам тебе так сказал?

– Да.

– Странно, – говоришь ты и вспоминаешь слова капитана «И-318». – А ты знаешь, от кого зависит твоя работа здесь? – спрашиваешь ты Верна.

– Знаю.

– Вот как?

– Доктор Милт рассказал мне все о тебе и о Бартоне. Он выбрал меня, Арвал, чтобы, когда один из вас сломается, я занял освободившееся место и продолжил работу.

– Ты не сможешь.

– Теперь смогу. Я много работаю и постоянно совершенствую свои знания, в то время как вы тратите свои таланты на выпивку и таких, как Мэдж.

– Я думал, она тебе нравится, – говоришь ты, неосознанно желая сменить тему разговора.

– Она хороший и старательный сотрудник, Арвал.

– И это все?

– Почти.

– Вот видишь, – говоришь ты, пытаясь ни о чем не думать. – Даже сейчас ты видишь в ней нечто большее, чем хочешь видеть, а стоит тебе занять мое место или место Бартона, как этих желаний станет намного больше.

Ты поднимаешься и уходишь.

– Я всего лишь пытаюсь быть твоим другом! – кричит Верн за спиной. – Всего лишь пытаюсь… – но дверь уже закрывается.

* * *

Пег о чем-то рассказывает тебе. Ты делаешь вид, что слушаешь, но не понимаешь ни слова.

– Иди ко мне, сладенькая, – говорит ей Хельда и высказывает тебе, что отец должен воспитывать ребенка наравне с матерью.

Она укладывает Пег спать и гремит на кухне, загружая посудомоечную машину. Ужин становится лишним и ненужным.

– Принеси мне одежду Пег, я постираю! – кричит Хельда.

– Я не знаю, где она лежит.

– Ты ничего не знаешь! – Хельда закрывает в гостиную дверь, оставляя тебя одного. Ты звонишь Бартону и спрашиваешь, что он сейчас делает.

– Трахаю Йенси, – говорит он.

– Кто такая Йенси?

– А черт ее знает! – смеется он и вешает трубку.

Проходит минута, другая. Звонит Мэдж.

– Какие планы на вечер? – спрашивает она.

– Да никаких, – говоришь ты.

– Устал от меня?

– С чего ты взяла?

– Все мужики рано или поздно устают от любовниц.

– А у тебя их много?

– Ты параноик.

– Так много или нет?

– Тебе не все равно?!

– Нет.

– Ладно, – она называет тебе адрес и говорит, что будет ждать там.

Ты приезжаешь спустя час, сказав Хельде, что должен побыть один.

– Какие же вы, мужики, хлюпики! – кричит Хельда напоследок.

Мэдж стоит под фонарем и постукивает замерзшими ногами.

– Ты опоздал, – говорит она. Ты пожимаешь плечами. – Библиотека закроется через четверть часа.

– Причем тут библиотека?

– Я замерзла, – она берет тебя под руку.

Высокие двери закрываются, отсекая следующий за вами холод. Мэдж идет между упирающихся в потолок стеллажей.