Ночь роя - Роберт фон Штейн Редик

Ты вырыл эту нору, Фелтруп. Перестань извиваться и выкапывай себе выход.

Он взобрался наверх. Древесина оказалась не такой скользкой, как он опасался: изгиб корпуса сработал в его пользу. Он добрался до перил, и икшель грубо потянул его наверх. О, пустошь верхней палубы! Дыры, трещины, пропасти. Щепки, гниющие лонжероны, ржавые цепи. Фелтруп изо всех сил старался сдержать слезы.

— Что ж, — сказал их предводитель, — мы еще не умерли. Теперь ты знаешь.

— Вы мне не поверите, господа, но я рад этому — вне себя от радости.

— Ты чертовски прав, не поверю. Я Сатурик, главный советник Его Светлости.

По лицу Фелтрупа пробежала судорога, которую, как он надеялся, этот мужчина не мог прочесть. Сатурик. Он слышал это имя много раз; Энсил называла его «тем, чьи руки проникают повсюду». После захвата икшелями «Чатранда» большинство маленьких людей вышли на открытое пространство, некоторые злорадствовали, некоторые были тихими и задумчивыми. Но не Сатурик: он оставался в тени, его редко видели, никогда не вовлекали в разговор. Фелтруп изучал этого икшеля и чувствовал, что его самого изучают в ответ с холодной точностью. Я знаю, кто ты, молча сказал он мужчине. Ты — их Сандор Отт.

— Я хочу поговорить с лордом Талагом, — сказал он вслух.

— Без сомнения, — сказал Сатурик, — но твои пожелания не имеют никакого значения для Его Светлости. Ты показал нам, кто твои друзья. Одному из них нравится лакомиться нашими собратьями.

— Вы имеете в виду Снирагу? Я не друг этой кошке! Она всего лишь фамильяр леди Оггоск.

— Ага, — сказал Сатурик, — а ты другой. Ради твоего же блага, я надеюсь, она не попытается использовать тебя против нас. Мы держим острыми наши копья.

Фелтруп был сбит с толку, напуган и зол на себя и на них.

— Мы теряем время, — сказал он.

— Наконец-то в твоих словах есть доля правды. Ты утверждаешь, что пришел поговорить? Говори, мы слушаем. Пока.

— Мы с Талагом лучше знакомы.

На губах Сатурика снова появилась неприятная улыбка.

— Только потому, что ты не давал мне возможности, — сказал он.

— Мастер Сатурик, — сказал Фелтруп, — я бы любезно попросил вас не одаривать меня показом остроумия, иронии или ваших рудиментарных зубов. У вас нет приказа убивать меня, иначе вы бы уже это сделали. Предположительно, вы обязаны отсылать вашему командиру гостей с другого корабля — как бы маловероятно это ни было. Я буду говорить с Талагом, и ни с кем другим. И уберите ваши колющие инструменты. Только дурак указывает на то, что копья острые.

Его трясло, когда он говорил, но он заставил себя смотреть Сатурику в лицо. Охранники пришли в ярость.

— Он издевается над вами, — прошипел один, передавая свое копье другому и вытаскивая нож. — Скажите только слово, и я отрежу еще один дюйм от его хвоста.

Сатурик бесстрастно смотрел на Фелтрупа, его глаза были похожи на две медные шляпки гвоздей на солнце. «Убери нож», — наконец сказал он своему подчиненному. Затем он повернулся и направился через верхнюю палубу, одной рукой призывая Фелтрупа следовать за ним.

Они шли по проторенной тропинке между зазубренными бревнами и занесенным песком. Взгляд Фелтрупа скользнул вниз, в пропасть грузовой шахты. В недрах корабля был свет: косой свет из пробоины в корпусе; и волны проходили сквозь него, пульсируя, как в камерах сердца.

К поручню правого борта была прикреплена тонкая веревка, закрепленная на утке. Она тянулась вглубь острова, туго натянутая над линией прибоя, до точки примерно в тридцати ярдах от берега.

— Ты умеешь ходить по канату, Старгрейвен? — спросил Сатурик.

— Хм, — сказал Фелтруп. Он ходил по канатам с тех пор, как перестал сосать материнское молоко. И, действительно, над берегом он оказался быстрее икшеля. Иногда приятно быть брюхоползом.

Но по мере того, как они спускались, летящий песок становился мучением, а к тому времени, когда они достигли земли, он стал почти невыносимым. Сатурик быстро подтолкнул его вперед, и Фелтруп увидел, что они направляются к узкому туннелю. Вскоре все они оказались внутри: заглубленный отрезок трюмной трубы, ведущей вверх по склону к растительности в центре острова.

— Вы поместили это сюда? — изумленно спросил Фелтруп. — Какое трудолюбие! Как давно ваш народ проходит через эту дверь?

Никто не ответил. Они поползли, гуськом. Когда труба закончилась, они снова промчались через летящий песок и нырнули в другую. Эта была длиннее и у́же. Наконец она привела их к самому краю зарослей. И, действительно, там были деревья: измученные и сморщенные, но все еще служившие защитой от завывающего ветра.

Теперь они шли по пешеходной дорожке. Посмотрев налево и направо, Фелтруп увидел, что другие икшели движутся вместе с ними, наполовину скрытые, скользя сквозь лоскутное одеяло света и тени. Многих он знал в лицо, некоторых — по именам. Он подумал о трехчасовом мире в Масалыме, когда длому щедро накормили их всех. Насколько по-другому все могло бы быть. И, возможно, еще может. Следи за своими словами, мой дорогой Фелтруп, следи за своими манерами.

Они не прошли и пяти минут, как кусты расступились, и они вышли на поляну, обрамленную полудюжиной полуразрушенных зданий в человеческий рост. Пока Фелтруп наблюдал, клан беззвучно вышел на открытое место. И это был полный клан: по-прежнему насчитывающий сотни икшелей. Никогда прежде он не видел детей икшель — широко раскрытые глаза, задумчивые; или старейшин — худые и сутулые, но никогда не сгорбленные, как человеческие.

Какими измученными заботами они все были! Этот побежденный вид глубоко потряс Фелтрупа: возможно, они сами были потерпевшими кораблекрушение. И они тоже были злы, неистово злы. Они уставились на него, словно не в силах до конца поверить, что он пришел сюда, и Фелтруп повернулся по кругу, встречаясь с ними глазами. Нет, не все они были в ярости. Некоторые смотрели на него со страхом или просто с недоумением, и очень немногие — с надеждой.

Здания были просто лачугами. Они накренились, почти готовые опрокинуться. Каждое из них, конечно, было построено из обломков «Чатранда». Здесь стояла скамейка из офицерской столовой. Вот колесный блок, установленный на столбе: возможно, один конец бельевой веревки. И глаза Рин! Там был корабельный колокол, установленный на большом плоском