Танец Арлекина - Том Арден

Сайлас помнил тот самый первый день, когда во время «Стены» он бродил один по городу. Как давно это было! Тогда он был так несчастен, что брел куда глаза глядят и не смотрел по сторонам. «Во славу Джавандры!» — послышался чей-то пьяный крик. Какой-то богохульник восславил богиню воды. Сайлас успел отпрыгнуть в сторону — прямо рядом с ним кто-то выплеснул на мостовую содержимое ночного горшка. Ему стало страшно. Он попал в район трущоб. Грязные домишки теснились, прижимаясь друг к другу, крыши их почти смыкались. Запах стоял невыносимый. Чумазые ребятишки с наглым любопытством глазели на Сайласа. А потом он почувствовал, что его руки кто-то коснулся. Сайлас резко обернулся и при тусклом свете увидел женское лицо. Морщины проступали сквозь толстый слой пудры и румян. Зазывная улыбка женщины не оставляла никаких сомнений. Сайлас содрогнулся и убежал.

Как часто он вспоминал потом об этом приглашении, об ощерившемся щербатом рте, о белесой пудре, покрывавшей морщинистую кожу. Ему всегда казалось, что тогда он избежал греха, не ступил в бездну, куда мог бы ступить. Но теперь он увидел, что это не так. Какая разница? Старой шлюхой с лицом, изъеденным оспой, могла запросто быть и Лоленда.

Сайлас слегка поморщился от отвращения:

— Сколько тебе лет, Лоленда?

— О Сайлас! — она отстранилась, побежала по комнате, заламывая руки. — Кто она? Кто, Сайлас? Кто эта маленькая шлюха?

— Дело не в этом, Лоленда, — произнес Сайлас сквозь сжатые зубы. — У меня есть долг. Мне доверяют. Я должен принести обет.

— Вот дурачок! — воскликнула Лоленда, правда, не слишком уверенно, но тут же рассмеялась, запрокинула голову, застонала и, упав на кровать, покатилась по простыням.

— Мне нужно идти, — холодно проговорил Сайлас. Он не понимал Лоленду. Он никогда бы не смог её понять.

— Ты что, ничего не знал? — Лоленда снова бросилась к юноше. Она вытерла глаза. Сайлас обернулся. Лоленда глядела на него чуть ли не издевательски. Усмешка играла на её постаревшем, бледном лице. — Бедняжка Сайлас. Ты еще совсем дитя. Но, наверное, потому ты мне таким и нравишься. Мальчики-храмовники мне всегда нравились. Они такие… отрешенные. — Лоленда распахнула объятия. — Бедненький мой мальчик. Ну, иди же к мамочке. Иди.

— Я не понимаю… — ошеломленно проговорил Сайлас, не тронувшись с места.

— Но ведь это же я создала тебя, — зазывно потянулась Лоленда. — У меня есть власть, Сайлас. Кем ты был? Набожным провинциалом. Простолюдином, да, простолюдином! Ты что, думаешь, без меня у тебя было бы какое-то будущее? Мы с архимаксиматом старые… ну, скажем так, приятели. И еще скажем так: я замолвила словечко за мальчика из Ириона.

— Нет! Ты лжешь!

Но на самом деле Сайлас понимал: не лжет. Ноги его подкосились.

Он рухнул на пол.

Да, все правда.

Она разрушила его. Она разрушила все на свете. Его успехи, как и его набожность, оказались постыдной пустышкой. Он-то собирался стать светочем веры, путеводным маяком. А стал тускло горящей свечкой, залитой оплывами нагара. Сколь мелочной, низкой оказалась его гордыня! Кто он теперь? Червь, не более того!

Лоленда подошла. Пола её пеньюара накрыла убитого горем юношу.

— Сайлас, Сайлас!

Лоленда присела, расставив колени. Ее пальцы зарылись в его волосы, коснулись губ, век… Она потянула его к себе. Он дрожал и задыхался:

— Нет!

Но все без толку. Он онемел. Лоленда застонала и запрокинулась назад — воплощенная похоть. Сайлас швырнул её на пол. Сорвал с себя камзол. Лоленда, улыбаясь, отползла от него. Сайлас схватил ее.

— Нет!

— Да!

Он швырнул её на кровать. Разорвал пеньюар. Рывком снял рубаху, стащил штаны. Лоленда откатилась от него. Сайлас настиг её и вцепился в нее. Она царапалась, отбивалась, но смеялась… смеялась…

А потом случилось это. Она дико закричала.

9

В то утро свет был беспощаден. Яркое утреннее солнце озаряло и морщины Лоленды, и её увядшие прелести, и пепел на полу у камина, и пылинки, порхающие в воздухе без числа. Солнечные зайчики прыгали по жирным остаткам завтрака на тарелках, лучи солнца освещали и ночной горшок, стоявший под кроватью. Безжалостное солнце озаряло и обнаженного юношу с впалой грудью и выступающими ребрами, тощими руками и ногами. Как бледна была его кожа, и как ярко горел на этой бледной коже загадочный знак, оставленный кем-то в его паху…

Лицо Лоленды превратилось в застывшую маску. Она указывала на клеймо пальцем, и палец её дрожал. Когда она заговорила, из горла её вырвался свистящий, хрипящий шепот:

— Клеймо ваганов!

А потом она поникла, отчаяние охватило ее, неотвратимое, как точная тьма.

— О, что я наделала! Убирайся прочь, уходи от меня!

Сайлас медленно оделся, ошеломленный, ничего не понимающий. Руки его ничего не чувствовали, онемели. Ведь он не знал об этом? А дядя знал? Мальчику говорили только, что его мать умерла, а как-то раз, когда он поинтересовался, была ли она родом из Ириона, дядя Олион, опустив глаза, ответил: нет, не была. Знал ли Олион, что мать Сайласа была ваганской шлюхой? Но нет, он не мог этого знать. Знай он об этом, разве не тщетны тогда были бы все его усилия — побои, ледяные ванны и прочие пытки? Разве тогда он стал бы пытаться обратить мальчика в веру агонистов?

— Лоленда? — проговорил Сайлас, обернувшись на пороге. — Ты говорила, что у тебя остались какие-то письма. От дяди Олиона.

Лоленда рыдала. Посмотрев на Сайласа заплаканными глазами, она сказала:

— Твой дядя умер, Сайлас. Он умер… несколько сезонов назад. Ты и не спохватился. Вот я и подумала…

— Лоленда… — Сайлас шагнул к ней. Ему хотелось в последний раз обнять ее.

Лоленда в отвращении отодвинулась.

— Нет! Нет! — голос её был полон брезгливости. — Грязный ваган. Грязный! Грязный!

Сайласу оставалось одно — уйти. А потом он снова и снова задавал себе один и тот же вопрос: сам-то он знал об этом или нет? Ведь все время с тех пор, как он повзрослел, стал мужчиной, пятно клейма разрасталось, становилось ярче. Неужели он не задумывался? Не догадывался? Такие клейма называли Первой Кровью, и их носили на своем теле мужчины-ваганы. Клеймо ставили там, куда Терон, бог огня, ударил брата своего, ваганского бога Короса. Это было наказание за похоть, грязную ваганскую похоть.

Теперь ни о каком очищении и думать было нечего.

10

Через день Сайлас уже стоял, угрюмый и печальный, перед архимаксиматом. На улице светило яркое солнце, а шторы в кабинете старика были задернуты. В камине плясало пламя.

— Я что-то замерз, — признался архимаксимат и уже собрался было предложить юноше присесть, как с губ Сайласа сорвалось совершенно неожиданное, шокирующее заявление.