Башня. Новый Ковчег 5 - Евгения Букреева

— Чёрт, — едва слышно сказала Ника и чуть притормозила.

— Что? — Олег отогнал свои мысли, положил руку ей на плечо. Они приближались к КПП, уже были видны стоящие у турникета военные.

— Он меня знает, вон тот, который с усами, — тихо проговорила Ника. — Это дядя Миша.

Олег мысленно выругался. Наверно, что-то такого он подсознательно и боялся. Какой-то дурацкой, выходящей из-под контроля ситуации. И что теперь делать? Разворачиваться и уходить прочь? Ничего глупее и придумать нельзя. Тем более, что на КПП их уже заметили.

— Спокойно, Ника, — сказал Мельников, постарался придать голосу уверенность, которой не было, и ещё раз повторил. — Спокойно.

Тот, которого Ника назвала дядей Мишей, преградил им путь.

— Ваши пропуска, — сказал он негромко и протянул широкую крепкую ладонь.

Мельников достал из кармана свой пропуск, посмотрел на Нику. Та вынула свой. Военный забрал у них оба пропуска и коротко кивнув напарнику, видимо, младшему по званию:

— Садулаев, будь здесь, — скрылся в будке КПП.

Его не было минут пять-семь, вряд ли больше, но Мельникову показалось, что прошла целая вечность. Садулаев, высокий, чернобровый, с косой чёрной чёлкой, падающей на лоб, не сводил с Ники глаз. Правда, в его взгляде Мельников видел не профессиональную настороженность военного, а всего лишь юношескую заинтересованность — так мальчишки, только что переступившие порог пубертата, смотрят на девочек, пытаются придать себе вес, показать свою значимость. Этот тоже пытался. В другое время Олег, наверно, посмеялся бы про себя, глядя на этого вчерашнего мальчика, которого можно было бы назвать красивым, если бы не тонкий, чуть кривоватый, наверно, сломанный в драке нос, но сейчас ему было не до этого. Он не знал, что делает в будке КПП этот дядя Миша: пробивает пропуска в системе или вызванивает Караева. Но бежать было уже поздно, да и некуда.

— Всё в порядке, можете идти.

Олег не верил своим ушам, но дядя Миша протягивал им оба пропуска. Широкое, чуть рябоватое лицо было спокойно, никакого удивления в глазах. Может быть, Ника ошиблась, и это не дядя Миша. Или он её не узнал. Мало ли что.

— Он меня узнал. Точно. Я по глазам видела.

Ника говорила очень тихо, хотя они уже отошли от КПП на приличное расстояние и приближались к лифту. Мельников не знал, что и думать. Если военный позвонил Караеву, то смысла пропускать их никакого не было. Разве что этот дядя Миша по какой-то причине пожалел девочку. Другого объяснения у Олега не было…

Дальше всё прошло на удивление гладко. В больницу их пропустили без лишних вопросов, и Олег сразу же направился к главврачу. Оставил Нику в приёмной и уточнив у слегка ошалевшей секретарши, у себя ли Ладыгина, быстрым шагом прошёл в кабинет.

— Олег Станиславович? — Маргарита Сергеевна подняла лицо от документов, над которыми работала. Она не спрашивала, что случилось, но вопросительная интонация, повисшая в воздухе, говорила сама за себя.

— Маргарита Сергеевна… Рита, — Олег перевёл дыхание и неожиданно улыбнулся, отгоняя этой внезапной улыбкой сковывающую его напряжённость. Ладыгина тоже улыбнулась ему в ответ, и на миг грузная и немолодая женщина, приподнявшаяся со своего кресла при его виде, исчезла, и перед Олегом возникла юная Рита Козловская, высокая, немного нескладная, с которой они бегали в столовую между лекциями и делились переживаниями после первых визитов в анатомичку. Сколько воды утекло с тех пор, сколько всего произошло.

Он вспомнил, как столкнулся с ней у дверей кабинета Кашиной четырнадцать лет назад — на щеках молодой женщины проступили некрасивые пунцовые пятна, а в покрасневших глазах стояли слёзы (Олег в первый и, наверно, в последний раз в жизни видел Риту плачущей). Она отшатнулась от него, попыталась спрятать лицо, а потом неожиданно всё выложила: и про то, что Закон Савельева преступный, и что она не собирается становиться убийцей, как некоторые (резкий презрительный кивок в сторону кабинета Кашиной Ольги Ивановны был красноречивей всяких слов), и про то, что её выперли на сто восьмой, попутно пообещав лишить права быть врачом, если она будет продолжать ерепениться.

— А и пусть лишает! Пусть! — Рита тряхнула головой, и её непокорные, тогда ещё каштановые кудри, единственное, что было в ней красивого, разлетелись в разные стороны.

И он понял, что нашёл ещё одну соратницу по борьбе.

Сейчас она тоже была готова ему помогать, и он вдруг явственно увидел это, как увидел тогда.

Всю эту неделю, ловя на себе осторожные взгляды тех, кто когда-то сражался с ним бок о бок, и горько чувствуя своё одиночество, которое с каждым днём становилось всё выразительней и чётче, в голову Олега закрадывались нехорошие мысли, что его не просто сторонятся — его уже приписали к другому лагерю, провели черту, и утренняя вежливость Риты, и показное равнодушие Пети Горячева (дался же ему этот Петя), и даже отказ Ковалькова, всё говорило само за себя.

И вдруг всё изменилось. Как будто тронулся лёд на реке, пошёл трещинами сковывающий сонную воду ледяной покров, и вот уже вздыбились льдины, с грохотом ломаясь и превращаясь в мелкую крошку, и река ожила, проснулась, покатила могучие волны, ещё полные талого и грязного льда, но уже живые, свежие, пахнущие весной и новой жизнью.

— Мне нужна твоя помощь, Рита.

— Конечно, Олег, — с готовностью отозвалась она, и Мельников понял, что — да, он действительно не ошибся. Она готова. Они все готовы.

— Там, в твоей приёмной сидит девушка… Надежда Столярова, — Мельников не без труда припомнил новое имя Ники. — Её надо пристроить санитаркой.

В глазах Маргариты Сергеевны мелькнуло лёгкое недоумение, но она быстро справилась и кивнула.

— Конечно.

— Только куда-нибудь в самое тихое и дальнее отделение. Где не сильно много посетителей, не надо, чтобы она бросалась в глаза. И жильё… у тебя есть резерв?

— Есть, не волнуйся, Олег, всё сделаем. А она…

— Рита, давай пока без лишних вопросов. А я позвоню вечером, мы