Ученик убийцы - Робин Хобб

– Ты похож на рыбу, когда так открываешь рот, – заметил он, – но, конечно, твой отец отказался. Он сказал, что это будет выглядеть как будто он официально признал своего бастарда. Но я вовсе не думаю, что дело было в этом. Скорее, это было бы опасно для тебя.– Шут сделал странное движение рукой, и у него в пальцах появилась полоска сушеного мяса. Я знал, что она была у него в рукаве, но все равно не мог понять, как он проделывает свои фокусы. Он бросил мясо на мою кровать, и щенок жадно схватил его.

– Ты можешь огорчить ее, если захочешь, – сказал шут, – она чувствует такую вину за твое одиночество, и ты так похож на Чивэла, что все произнесенное тобой будет звучать для нее как вышедшее из его уст. Она как драгоценный камень с изъяном. Один точный удар от тебя, и она разлетится на кусочки. Она к тому же полубезумная, ты знаешь. Они никогда бы не смогли убить Чивэла, если бы она не согласилась на его отречение. По крайней мере не с таким веселым пренебрежением к последствиям. Она это знает.

– Кто это «они»? – спросил я.

– «Кто этиони»,– поправил меня шут и исчез за дверью. К тому времени, как я подошел к двери, его уже не было. Я попытался нащупать его сознание, но не ощутил почти ничего, как если бы он был «перекован». Я содрогнулся при этой мысли и вернулся к Кузнечику. Он разжевал сушеное мясо и разбросал мокрые маленькие кусочки по всей кровати. Я смотрел на него.

– Шут ушел,– сказал я щенку. Он вильнул хвостиком в знак того, что осведомлен об этом, и продолжал терзать мясо. Он был мой, он был подарен мне. Не просто конюшенная собака, за которой я ухаживал, а моя. Он находился вне сферы влияния Баррича. У меня было мало собственных вещей, кроме одежды и браслета, который дал мне Чейд, но щенок возместил мне все утраты, которые у меня когда-либо были.

Это был холеный и здоровый щенок. Шерсть его была сейчас гладкой, но она станет жестче, когда он повзрослеет. Когда я поднес его к окну, то увидел слабые цветные пятна на его шкурке – значит, он будет темно-тигровым. Я обнаружил одно белое пятнышко у него на подбородке и другое на левой задней лапе. Своими маленькими челюстями он вцепился в рукав моей рубашки и стал свирепо трясти его, издавая кровожадное щенячье рычание. Я возился с ним на кровати до тех пор, пока он не заснул крепчайшим сном. Тогда я перенес его на соломенную подстилку и неохотно занялся своими дневными уроками.

Эта первая неделя с Пейшенс была утомительной для нас обоих. Я научился всегда оставлять какую-то часть своего внимания с Кузнечиком, так что он никогда не чувствовал себя настолько одиноким, чтобы провожать меня воем. Но пока не выработалась привычка, это требовало некоторых усилий, так что иногда я бывал довольно рассеянным. Баррич хмурился из-за этого, но я убедил его, что всему виной мои занятия с Пейшенс.

– Не имею представления, что эта женщина хочет от меня,– говорил я ему на третий день.– Вчера это была музыка. Она два часа пыталась учить меня играть на арфе, морских рожках, а потом на флейте. Каждый раз, когда я был готов сыграть несколько правильных нот на одном из инструментов, она вырывала его у меня и требовала, чтобы я попробовал другой. Кончилось тем, что она поставила под сомнение мои способности к музыке. Сегодня утром это была поэзия. Она настроилась научить меня истории про королеву Цели-тельницу и ее сад. Там есть длинйый кусок о всех тех травах, которые она выращивала, и для чего нужна каждая из них. И она все это перепутала, и сбила меня с толку, и рассердилась, когда я повторил ей ее собственные слова, и сказала, что я должен знать, что кошачья мята не годится для припарок, и что я издеваюсь над ней. И было большим облегчением, когда она заявила, что у нее из-за меня разболелась голова и нам следует прекратить. А когда я предложил принести ей бутоны с куста ледисхенда, чтобы вылечить ее головную боль, она выпрямилась и сказала: «Вот. Я знала, что ты издеваешься надо мной». Я не знаю, как угодить ей, Баррич.

– А зачем тебе вообще нужно ей угождать? – прорычал он, и я оставил эту тему.

Этим вечером Лейси пришла в мою комнату. Она постучалась, потом вошла, сморщив нос.

– Ты бы лучше разбросал здесь побольше травы, если собираешься держать тут этого щенка. И пользуйся водой с уксусом, когда убираешь за ним. Здесь пахнет как в конюшне.

– Наверное. – Я с любопытством смотрел на нее и ждал.

– Вот, я принесла. Похоже, тебе это больше всего понравилось.– Она протянула мне морские рожки. Я посмотрел на короткие толстые трубки, связанные вместе полосками кожи. Они действительно больше всех понравились мне из трех инструментов Пейшенс. У арфы было слишком много струн, а звук флейты был чересчур пронзительным для меня, даже когда на ней играла Пейшенс.

– Госпожа послала это мне? – озадаченно спросил я.

– Нет, она не знает, что я это взяла. Она решит, что рожки, как обычно, затерялись в ее беспорядке.

– А почему ты принесла их мне?

– Чтобы ты практиковался. Когда немножко освоишься, принесешь их назад и покажешь ей.

– Но почему? Лейси вздохнула:

– Потому что тогда бы ей было легче. А от этого моя жизнь была бы гораздо легче. Ничего нет хуже быть горничной у такого павшего духом человека, как леди Пейшенс. Она отчаянно хочет, чтобы у тебя хоть что-то получилось. Она продолжает испытывать тебя, надеясь, что у тебя проявится какой-нибудь внезапный талант и она сможет хвастаться тобой и говорить лю– дям: «Смотрите, видите? Я же говорила вам, что в нем это было». Ну вот, а у меня есть собственные мальчики, и я знаю, что с ними так не бывает. Они не учатся, и не растут, и у них нет манер, когда вы на них смотрите. Но стоит только отвернуться, а потом посмотреть на них снова – и пожалуйста, они уже стали умнее, и выше, и очаровывают всех, кроме собственных матерей. Я немножко растерялся.

– Ты хочешь, чтобы я научился играть на этом, чтобы Пейшенс была счастливее?

– Чтобы она могла почувствовать, что что-то дала тебе.

– Она дала мне Кузнечика. Лучшего нельзя было и придумать.

Лейси казалась удивленной моей внезапной искренностью. И я тоже.

– Хорошо. Можешь сказать ей об этом. Но можешь и попытаться научиться играть на морских рожках, или выучить наизусть балладу, или спеть несколько старых молитв. Это она поймет лучше.

Лейси удалилась, а я некоторое время сидел и думал, разрываясь между яростью и тоской. Пейшенс хотела, чтобы я имел успех, и надеялась найти что-то, что я могу делать. Как будто бы до нее я никогда не сделал ничего стоящего. Но, подумав немного о сделанном мною и о том, что ей известно, я понял, что ее представление обо мне должно быть несколько односторонним. Я мог читать и писать и ухаживать за лошадьми и собаками. Я мог также варить яды и готовить сонное зелье. Я умел врать, воровать и обладал некоторой ловкостью рук. И ничего из этого не могло бы понравиться ей, даже если бы она об этом узнала. Так что мне не оставалось ничего другого, кроме как быть шпионом и убийцей.

На следующее утро я проснулся рано и нашел Федврена. Он обрадовался, когда я попросил у него несколько кисточек и краски. Бумага, которую он мне дал, была лучше, чем учебные листы, и он потребовал от меня обещания показать ему результат моих опытов. Поднимаясь к себе по лестнице, я раздумывал о том, каково было бы быть его помощником. Уж конечно, это было бы не труднее моих занятий в последнее время.