Третий Лад - Родион Создателев

— Будет тебе, лебёдушка-тётушка, — широко улыбнулся Митрий. — Смилуйся, матушка, над чёрным холопом... сиротою убогим. Цельными днями хребтом страдаю: барщину дею, ночами тоже всё бдею, землицу пашу, даже нос не чешу.

— Брешешь, москолудник, — улыбнулась торговка. — Рожа твоя — конопатая да шибко гладкая. Небось, дворовый ты.

— Угадала, матушка! А про сироту — правду сказал. Христом Богом, — осенил золотистые конопушки двумя перстами Митька.

Тётушка протянула заветный пирожок холопу — сторговался!

Одному столова́ться, другому в друзья набиваться...

Ряженый простолюдином властелин вихрастого вертопраха стоял неподалёку от седельного ряда, сыща тут укромнейшее место, насколько можно сыскать таковское на многолюдном базаре. К нему вразвалочку приближался выше среднего роста важный человек: дьяк Стрелецкого приказа в червлёном кафтане, расшитым золотистыми полосами, свояк Леонтий Хаванов. Усы родственника — то особая примета. Залихватски подкрученные, тёмно-русые, в тон коротко усечённой бородке. Лукавый свояк-усач, широко улыбаясь, остановился подле седовласого смерда.

— Ха-ха-ха, Яков Данилыч, потешил! Чего представленье устроил? Али в скоморохи собрался идти?

— Здравствуй, Леонтий Петрович. Горло то... не дери больно. Дело есть тайное, — прошелестел ряженый боярин.

— Слушаю тебя, холоп чумазый, — гаркнул свояк.

“Права жёнушка: стрелецкое племя — народец с норовом. Писал же ему в цидулке: нарядись простолюдином, не свети на рынке своим благородным происхождением, Христом прошу…” — негодовал Лихой.

— Зело срочно устрой мне свиданию с сотниками... двух первых полков стрелецких, со стремянными. К завтрему надо, никак не позднее.

Леонтий Хаванов присвистнул в удивлении.

— Эвона как! С чего спешка такая, Яков Данилыч?

— Так и скажи им: вашей доли дело касается. Боярин один с вами говорить желает. Имя моё покуда не называй.

— Строптив брат наш служилый. Стремянные — особый народишко. Спросят меня: с какого рожна нам... невесть с каким болярином точить лясами?

“Да у вас не только солдат строптив норовом” — зыркнул очами по богатой червлёной шапке свояка Яков Лихой.

— Резонт прямой. Так и передай сотникам. Речь буду держать про их обиды последние, про жалованье урезанное. А потом — ещё кой-чего расскажу…

— С животом Михайлы Борисовича... связь тут имеется, верно? — усач сменил лукавое выражение лица на серьёзную мину.

— Правильно рассуждаешь, свояк.

Дьяк Стрелецкого приказа нахмурил тёмно-русые брови... “Давай, шевели мозгой, Леонтий, не колупайся”.

— Добро, Яков Данилович. Ну... бывай здоров. Жди весточки.

Видимо, дьяк Хаванов также любил свою жёнушку — старшую дочь боярина Сидякина. Потому и недолго мозгой колупался.

— Поторопись, Богом тебя прошу, Леонтий. То дело: моего живота также касается.

Родственник снова подвигал бровями.

— Сделаю, коли так. Челом расшибусь. Да ты не шуткуешь ли, Яша?

— Время ноне для шуток — неподобающее. Сейчас в самую пору — в плясовую идти.

— Сразумел тебя, свояк. Господи, так ты только с острога сыскного, верно? Гляжу, вон и лик там тебе… расквасили.

— Расходимся. Как пойдёшь — на меня не оглядывайся. Скоро и я отседова упорхну...

Озадаченный Леонтий Петрович кивнул головой в ответ и пошёл прочь от седовласого простолюдина. И ни разу не оглянулся. То́-то же: если разумом действовать в союзе с языком ловким... любое строптивое племя обуздать по силам.

Седовласый бородач, ряженый боярин, царёв кравчий, смиритель стрелецких дьяков, муж своей жены; размеренным шагом направился к пирожковым рядам. Mediocriter*…

* Mediocriter (лат.) — умеренно

Часть 2. Глава 11. Господин Великий Новгород

В просторной, щедро освещённой небесным светилом, и скромно обставленной келье Симеонова монастыря держали совет Святейший Митрополит и глава Сыскного приказа. Мужи сидели на резных стулах напротив друг друга. Дубовый стол сверкал зеркальной чистотой — под стать убранству всей кельи.

Кувшина с фряжским винцом не имелось сейчас: разгар Божьего дня, обсуждение важных дел, опасные затеи...

— С дьяком Палёным кто справил?

— Ярыга мой. Самый преданный псина. В щи насыпал отравы и будь здоров, дьяк.

— Ну и Царствия небесного.

Митрополит деловито осенил личность знамением. Князь Василий перекрестился следом. Был такой приказной человечек на свете Божьем — Палёный Макарий. Доверился как-то боярину...

— Лихой вчера отлежался. Ноне должон со свояком связь навести. К завтрему холопа к нему зашли с посланием. Что по стрельцам, мол?

Князь помрачнел лицом и кивнул головой в согласии.

— Чего брови хмуришь, отец Василий?

— Никита фордыбует. Не желает от полюбовницы отрекаться.

— После об этом. Сейчас говори мне: сколько дней минуло, как ты с Давлетом купцом разговаривал?

— Гм, в достатке… Седмица? Да нет, более будет. Давлет обещался гонца услать. Должно хан ныне монеты считает, нукеры — етаганы точа́т. А мож и ураганют уж... спаси, Господи, — перекрестился Милосельский.

— Точно ли купец гонца заслал, ась?

— Сказывал: стрелой полетит. Магометом божился: за пять дней до Сарая того доскачет. Если без передыха, коней менять... по силам.

— Пять дней? — не поверил владыка.

— Налегке ить, с бумагой. Давлет золото позже доставит. Ежели и присвистел купец, то самую малость. Через осемь дней уж наверняка его агарянин прибудет до крымского хана.

— Ладно, князь, молодцом.

— Пять тыщ золотом, — покачал головой Милосельский. — Эх ма! Подарочек бесерменам от потомков великого Рориха...

— Не скупись, Василий Юрьевич. Деньги на дело потрачены. Станет Никита Великим Князем — возместишь убытки. Всё ваше — моё. “Кесарю кесарево...”

— Меня другой червь точит, владыка... Поганая затея, а? Супротив своих воду мутить.

— Либо предприятие наше вершим до конца — либо падай в ноги Фёдору Ивановичу, твоему Государю новому.

— Оно так, конешно, — почесал чёрную бороду князь, — а червь всё одно точит. С агарянами сговорились — поворо-о-от…

— Солдатушки завсегда за Отчизну воюют — дело служилое. Уйдут лишние полки на сечу с татарами — делу прок. А не то, не ровён час, с брата́ми Калгановыми сдружатся за нашей спиной.

— Тоже, верно, Святейший...

— По закону: стремянные останутся при больном Государе. С ними и сговоримся. Как Яков Лихой устроит встречу — я слова нужные подберу вам с Никитой. А ты ещё червонцы готовь, отец Василий.

Князь тяжко вздохнул в ответ. Митрополит продолжал речь:

— Стрельцы Калгановых яростно ненавидят. Но и вас, опричное да ярыжное семя, не жалуют. Потому — золотишка поболе дай им.

— Две тыщи насыпать что ль?

— Четыре тысячи дай, кащей! По две тыщи