Любовь и хоббиты - Иван Иванов

Я всегда считал, что самая непредсказуемая вещь на свете – это утром выпить кефир, простоявший в холодильнике около месяца, в обед нагрузиться сырыми пельменями, а вечером выхлебать у друга остатки борща, приготовленного им лично в кастрюле, в которой до этого оставалось поллитра ухи. Но оказалось, самое непредсказуемое в жизни хоббита – это встреча с роботом-охотником девяностой серии. До того как на горизонте возникли очертания холмика бабушкиной норы, я услышал тревожные вопли. Приглядевшись, понял – с домиком что-то творится: на крыше появились посторонние личности.

«Наверное, хоббиты», – подумал я, подошел ближе и понял, одна из личностей – моя влюбленная бабушка. Сверху-то орать оно всегда громче, чем снизу.

Кто-то высоченный-широченый держал хозяйку сзади, а она выкручивалась. Присмотрелся и обалдел… Чтоб мне в киселе захлебнуться, Второй Девяностый! Включился, гад недобитый! Коп нес бабушку по склону на верхушку норы. Вокруг по-шамански выплясывал силуэт лысого хоббита. Баламыч, догадался я. Ничессе, деды погуляли…

Эх, какао мне за шиворот, братцы, недосмотрел я за трофеем! Надо было голову отделить и в подвал унести, а туловище придавить чем потяжелее, но мы, мохноногие, сильны задним умом, наперед только о еде думаем, а надо о бабушках чаще думать.

Со свистом и воплями я влетел во двор, стараясь отвлечь внимание робота на себя. Сработало – похититель остановился.

– Эй, железяка, ты, случайно, не меня ли ищешь? – робот молчал: то ли речевые приборы испортились, то ли задумано было молчать, попробуй пойми его. Пока я пытался врубиться, за каким фигом они собрались на крыше, бабушка сообщила важную новость:

– Боббер, он хочет вызвать подкрепление! – крикнула она, брыкаясь.

– Ты про знахаря, баб? – Баламыч остановил на мне потусторонний взгляд и задергался дальше.

– Да нет, робот! Ро-бот! Сверху связь лучше, вот он и лезет, а мне сказал, что я задержана для дачи свидетельских показаний.

Она права, благодаря радиоталанту Урмана, на высоте до шести футов средства связи в хоббиточьем квартале работать отказываются. Хочешь позвонить – лезь на крышу. Девяностый приподнял ногу, чтобы пнуть Баламыча, и пошатнулся; бабушка заверещала:

– Халамушка, прекрати, скакать! Пойми же, наконец, неживое оно, это т е х н и к а, колдовать над нею бесполезно, я пробовала, над холодильником пробовала, над сливным бачком пробовала, над телевизором. Б е с п о л е з н о. Колдуй не колдуй, а выйдет одно: либо в сервис гномам отдашь, либо в утиль. Ты лучше, Халамушка, рога ему сруби. Не можешь? Ну, пляши, пляши, только подальше, подальше… Бобби, внучок! Бери лопату и айда сюда!

– Понял! – с готовностью подхватил я, радостный от того, что бабушка вспомнила о внуках. Сама жизнью рискует, а с этим ненормальным, как с маленьким, носится. Разве так себя женихи ведут? Зло берет!

Я метнулся под навес, схватил штыковую лопату и взобрался на крышу.

Баламыч то настырно путался у робота под ногами, то начинал метаться по холму, как укушенный, чем страшно бесил Девяностого и, естественно, меня. Я оставался за спиной охотника, ожидая, когда он замрет на две-три секунды (вполне достаточно), чтобы при помощи лопаты и точного удара в затылок снести роботу голову, а вместе с нею и антеннки, но в присутствии Баламыча это было невозможно. Представитель межгалактического департамента топливной безопасности, изрядно побитый, с изолентой на шее, кое-как удерживая орущую пленницу, с грохотом преследовал знахаря и повторял:

– Неадекватный хоббит. Угроза. Неадекватный хоббит. Угроза.

Он мог в любую секунду потерять равновесие и упасть; тяжелый, как холодильник, он бы точно раздавил бабушку, а если, не дай Толкиен, во двор свалится? Уххх! Ну уж нет, беду надо предупредить.