Город небесного огня. Часть I - Кассандра Клэр

То же самое она испытывала и сейчас, как если бы угодила в иной мир, чужую, перекошенную и удушливую антиреальность. Спальня та же самая, прежняя старая мебель, деревянные стены и лоскутный коврик, выцветший и потускневший в лунных лучах; вот только Себастьян торчит посредине как некий экзотический, ядовитый цветок, невесть откуда взявшийся на привычной, скромной клумбе.

Словно в замедленной съемке Клэри развернулась, чтобы выбежать из открытой двери, но та захлопнулась ей в лицо, окончательно и бесповоротно. Девушку будто сцапала невидимая и неодолимая сила, крутанув помимо ее воли вокруг оси, впечатывая спиной в стену, да так, что она приложилась затылком. Смаргивая невольные слезы боли, Клэри попыталась сделать хоть шаг, но тщетно. Тело ниже поясницы попросту отказывалось слушаться – как у паралитика.

– Приношу свои извинения за вяжущее заклинание, – небрежно и насмешливо процедил Себастьян. Он вальяжно откинулся на подушку и, заведя руки за голову, потянулся, выгибаясь долго и с наслаждением, как кошка. Футболка задралась, обнажив плоский, бледный живот, испещренный рунами. Было в его позе что-то нарочито-соблазнительное, отчего к горлу подступила тошнота. – Пришлось, конечно, потрудиться при настройке ловушки, но сама знаешь: предусмотрительность еще никогда и никому не мешала.

– Себастьян. – К собственному удивлению девушки, ее голос оказался ровным, все органы чувств обострились: она чувствовала буквально каждый сантиметр своей кожи, словно очутилась без доспехов и даже без униформы нефилимов перед входом в узкий коридор, где стены утыканы битым стеклом. – Почему ты здесь?

Его костисто-угловатое лицо стало задумчивым, взгляд обежал комнату как луч прожектора. Ни дать ни взять змея, пробуждающаяся после сна на горячем от солнца камне, еще вялая и разнеженная, пока что неопасная.

– Потому что соскучился по своей младшей сестренке. Ну а ты? Скучала по мне?

Может, заорать что есть сил? Да нет, она и пикнуть не успеет, как Себастьян приставит кинжал к горлу.

Клэри попыталась утихомирить встревоженное сердце: не в первый раз, выкрутимся как-нибудь. Наверное.

– При нашей последней встрече ты держал мою спину на мушке арбалета, – сказала она. – Та к что я не соскучилась, не обольщайся.

Он что-то начертил в воздухе пальцем:

– Неправда.

– Это ты говоришь неправду. Да ты бы никогда сюда не заявился, кабы не хотел чего-то такого, и я тут ни при чем. Ну, и что ты затеял?

Себастьян вдруг очутился на ногах – грациозный, слишком стремительный, чтобы ее глаза сумели уловить движение. Клэри вспомнила, как они стояли на берегу Сены, как свет играл у него в волосах, тонкихпретонких, белых-пребелых, как пушок одуванчика. Уж не так ли выглядел сам Валентин в пору своей юности?

– Может, мне хочется договориться о мирном соглашении, – сказал он.

– Совет и Конклав никогда не пойдут с тобой на сделку.

– Серьезно? Даже после вчерашнего? – Он шагнул к ней ближе. В девушке взметнулась паническая волна: бежать-то некуда; Клэри подавила невольный вскрик. – Мы – противники. У каждого своя армия. Разве у вас не принято устраивать мирные переговоры, когда альтернативой может быть лишь бессмысленная гибель множества людей, после чего так и так придется сдаться? А потом, с чего ты взяла, что я хочу переговоров с ними? Что, если я пришел договариваться лишь с тобой?

– Но почему? Ведь ты не умеешь прощать, я тебя знаю. Того, что я сделала… ты не простишь вовеки.

Себастьян вновь переместился; мелькнула тень, и вот он в буквальном смысле прижимается к ней, притиснув к стене, заломив ей руку над головой.

– Нельзя ли поконкретней? Ты толкуешь про уничтожение моего дома? Того самого, что некогда принадлежал нашему с тобой отцу? Или про твой обман и предательство? А может, речь идет о разрушении той связи, что существовала между мной и Джейсом?

В глубине его глаз Клэри видела вскипающее бешенство, тесно прижатая грудь передавала буханье его сердца.

Девушку так и подмывало врезать ему коленом, да только ноги не слушались.

– И то, и другое, и третье.

Ну вот, на сей раз голос ее подвел-таки. Дрогнул.

Он стоял до того близко, что Клэри физически ощутила, как обмякло его тело. Себастьян был строен чуть ли не до худобы, поджар, подтянут; от выступавших костей становилось больно.

– Думаю, ты могла бы сделать мне кое-какое одолжение. Похоже, именно к этому все идет. – Она видела собственное отражение в его лукавых глазах, чья радужка была настолько темной, что практически сливалась со зрачками. – Знаешь, я слишком зависел от нашего отца, от его наследия, от его власти. Да и на Джейса чересчур уж опирался. Так что пора бы мне встать на собственные ноги. Порой надо потерять все, чтобы потом все обресть, и вот это-то обретение лечит боль утраты. Я в одиночку объединил Помраченных, в одиночку нашел себе союзников. Своей собственной волей и силами взял Институты… в Буэнос-Айресе, в Бангкоке, в Лос-Анджелесе…

– Ты сам убивал и разлучал семьи, – в тон ему подхватила Клэри. – Возле этого дома дежурил охранник, ему было поручено меня защищать. Что ты с ним сделал?

– Наглядно объяснил, как именно надо выполнять столь ответственную работу, – ответил Себастьян. – Присматривать за моей дражайшей сестренкой. – Свободной рукой он коснулся ее локона, пропустил его между пальцами. – Рыженькая, – дремотно промолвил он. – Как закат в огне и крови… Как падающая звезда, целующая верхний слой атмосферы… Мы ведь Моргенштерны, – добавил он неожиданно резко. – Яркие утренние звезды. Дети Люцифера, наипрекраснейшего из ангелов. И наш облик обретает высшую красоту именно в момент падения. – Он помолчал. – Взгляни на меня, Клэри. Взгляни на меня.

Она невольно подчинилась. Черные глаза – колючие, как острый голод, – резко выделялись на фоне его белых, как соль, волос, его бледной кожи, легчайшей розовой пастели на скулах. Живший в девушке художник знал, что он великолепен: как пантера, как флакон с мерцающим ядом, как полированный череп мертвеца. Люк однажды сказал, что ее талантом было умение выискивать красоту и ужас в обыденных вещах. И хотя все, что касалось Себастьяна, ох как далеко отстояло от обыденности, и то и другое она видела даже в нем.

– Люцифер был самым красивым среди небесных ангелов и самым гордым из всех созданий. И настал день, когда он отказался склонить голову перед человеком, ибо знал, что тот стоит ступенью ниже. Вот за это Люцифера и сбросили в бездну, а заодно и всех тех ангелов, кто встал на его сторону: Велиала, Азазеля, Асмодея и Левиафана. И Лилит. Мою матушку.

– Никакая она тебе не мать.

– Верно. Она больше чем мать, потому как была бы она обычной матерью, из меня вышел бы колдун. Однако я питался ею кровью еще до собственного рождения, и вот почему я очень отличаюсь от колдунов и прочих ведьмаков, ведь я лучше их. Мать-то моя Лилит была когда-то ангелом.

– К чему ты клонишь? Дескать, демоны те же ангелы, которые всего-то ошиблись выбором?