Шаг влево, шаг вправо - Александр Громов

Мне не страшно.

Я просто устал.

* * *

На третий день наши потери составили восемь роботов, включая и того, который густо задымил вне объекта из-за внутреннего замыкания и кончился, зато на четвертый мы лишились всего двух. По-видимому, в этот день Монстр находился в добром «расположении духа», во всяком случае, один из роботов ухитрился просуществовать внутри его три часа с минутами – пока что абсолютный рекорд. Вечером Максютов не пожелал провести обычный «разбор полетов», вместо этого состоялось то, что я позднее назвал малым консилиумом, а опасно дерзкий в суждениях Коля Штукин – спором слепых о форме слона.

В заглубленном бункере резко пахло сыростью – пока еще свежей, не затхлой, – недавно схватившимся бетоном, цементной пылью и сваркой. Пройдет еще несколько дней, прежде чем сложная вентиляционная система окончательно выгонит наружу запахи только что оконченной стройки и наш постоянный «ближний» штаб примет какие-то черты обжитости, но Максютов, несмотря ни на что, собрал совещание здесь. Для того, наверное, чтобы быстрее привыкли. По мне, в нашей временной штабной палатке было не в пример уютнее.

Вчера я не выполнил распоряжение Максютова. Не сумел выполнить.

«Топорищев утверждает, что объект – не инопланетный корабль, – было мне сказано отнюдь не начальственным тоном. Напротив, Максютов скорее просил меня, нежели приказывал. – Вижу, ты это знаешь… Нет, и не животное. Представь себе, теперь он заявляет, что объект не зонд, не животное, а вообще непонятно что. Без конца болтает о каких-то взаимодействующих системах, гомеостазе, неравновесной термодинамике и еще бог знает о чем. Надеюсь, он знает, о чем говорит… Признаюсь тебе по секрету, Алексей, я не смог его понять. Иди разговори его, может быть, ты сможешь…»

Я тоже не смог.

Весь ход «малого консилиума» я записал на чип, но и после просмотра разобрался не во всем, тем более что Топорищев сразу же сцепился с Фогелем, и пошло-поехало, причем, по-моему, оба получили от свары истинное удовольствие… Все-таки надо иметь какие-то особые мазохистские мозги, чтобы позволять себе идти вразнос в присутствии человека, от которого здесь зависит все, тем более если человек этот в нетерпении багровеет и готов стучать кулаком по столу. Высокая наука, что с нее возьмешь, кроме головной боли. И как раз тогда, когда надо действовать!

Максютов все-таки громыхнул кулаком по столу. И повторил еще раз. Топорищев, только что разносящий Фогеля в пух и прах, замолк и с любопытством уставился на Максютова. Фогель тоже.

Странные они. Чтобы их напугать, понадобилось бы нечто иное, нежели стучание кулаком по столу. Например, доказать им на практике, что какой-нибудь принцип Ле-Шателье на самом деле ошибочен.

– Я хочу знать, – медленно и веско сказал Максютов, – с чем мы имеем дело. Я не прошу, я требую это запомнить. Пока я хочу знать только это. Если перед нами механизм, я хочу знать, как он устроен и кто его хозяева. Если объект – животное или еще что-то, его биология интересует меня лишь постольку, поскольку мы должны, во-первых, обезопасить себя от него, во-вторых, знать, как его уничтожить, а в-третьих, постараться научиться им управлять…

– Для блага всей Земли? – довольно агрессивно и, пожалуй, опрометчиво перебил Топорищев.

Против ожидания Максютов ему ответил:

– Да. Для блага всех. Если не будет другого выхода.

Тот только помотал головой: ну, мол, и ну, – однако в дискуссию не полез. Все-таки люди науки иногда взрослеют.

Все мы взрослеем. Кто-то очень быстро, кто-то досадно медленно… Кому-то помогает повзрослеть профессия, кому-то наоборот. Шкуры политики талдычили о прогрессе, а эти были хуже – они его делали, пока слово «прогресс» не стало окончательно ругательным. Теперь они делают что-то еще и со временем снова неизбежно станут козлами отпущения. Вечные дети… Впрочем, с точки зрения Топорищева и Фогеля, настоящими детьми, вероятно, являемся мы. Опасными, дурно воспитанными детьми с неисправимыми наследственными дефектами, жестко иерархически структурированной бандой гопников, сообществом эфемеров, живущих только сегодняшним днем…

Пусть так. Но, случись с человечеством что серьезное, выживем мы, а не они.

Неужели при всем при том я им завидую?

Я как раз вовремя выгнал вон неприятную мысль – Максютов заговорил снова:

– Мнение науки и общественности будет принято во внимание, это я могу твердо обещать.

– Ну разумеется!

– Именно так. – Максютов одарил Топорищева тяжелым взглядом. – Между прочим, хочу напомнить вам, что я собрал здесь совещание, а не балаган. Споры на отвлеченные темы впредь прошу вести в мое отсутствие, вам понятно?

– Минуточку!..

– Я спрашиваю: вам понятно?

– Да.

Наверно, Топорищев все-таки испугался. Испугался, что его заменят.

– Значит, договорились. Теперь о деле. Я правильно вас понял: вы считаете объект не инопланетным зондом и не животным?

– Да, – повторил Топорищев.

– Тогда что же он такое? Разумное существо?

Топорищев покачал головой.

– Слишком мало данных для окончательного ответа. Но разумное существо – вряд ли. Это уже на уровне домыслов. Кстати, любое разумное в нашем понимании существо должно в своей основе быть либо животным, либо механизмом.

– Вы можете доступно объяснить, почему объект – не животное?

Топорищев с юмором посмотрел на Максютова, потом на меня.

– Я уже пытался. Кстати, мой коллега со мной не вполне согласен…

Фогель кивнул.

– Не говоря уже о том, что все известные нам определения жизни страдают либо расплывчатостью, либо чрезмерной узостью и неполнотой…

– Ну так скажите нам сами, что такое жизнь, – бросил Максютов.

– Пожалуйста! – Топорищев важно наклонил шнобель, отвешивая присутствующим шутовской поклон. – Скажу. Нет ничего проще. Жизнь – это болезнь материи.

Фогель хрюкнул и сотрясся от смеха. Шкрябун сквозь зубы втянул в себя воздух.

– А кто, собственно, сказал, что материя может страдать только одной болезнью? – риторически поинтересовался Топорищев. – Предположим, объект есть не что иное, как видимое проявление другой хворобы, по грубой аналогии – волдырь вместо сыпи. Это и жизнь, и не-жизнь одновременно. Иная организация вещества. Не менее сложная, чем жизнь, – но иная.

– Ну и?..

– А что еще? – удивился Топорищев, разводя мосластыми руками. – Больше ничего. Остается надеяться, что свойства объекта находятся в пределах нашей способности к познанию, вот и все.

Максютов подвигал желваками на лице, помолчал несколько секунд, наверно, считая в уме до десяти. Я прекрасно его понимал.

– Ладно, – едко произнес он. – Будем считать, обменялись мнениями. Ну а что мы завтра делать будем, а? Я бы хотел услышать это от вас… или, скажем, от вас. Вы можете хотя бы предложить стратегию исследований?