Шаг влево, шаг вправо - Александр Громов

Он растет, а мы – обнаглели.

– Готов, Алеша? – спросил меня Максютов, отведя немного в сторону.

Я кивнул.

– Амуницию тебе сейчас принесут, через полчаса начинаем. Ты смотри… если не уверен в себе, мы можем подождать… или перенести на завтра. Время пока есть.

Насчет времени он сказал больше из дипломатии. Какое время? Откуда оно у нас? Мы не знаем, что такое Монстр, мы только знаем, что если он будет расти по-прежнему, ему хватит какого-нибудь десятка лет, чтобы покрыть собой всю Евразию с Африкой впридачу. Конечно, при условии, что скорость его роста со временем не уменьшится, чего пока не видно.

Кстати, с тем же успехом она может увеличиться, сократив отпущенный нам срок. А если существенно подросший Монстр вновь начнет проявлять внешнюю активность – мы просто не выдержим, сломаемся на уровне принятия решений гораздо раньше, чем могли бы, и в безумных попытках избавить себя и весь мир от инопланетной напасти начнем дубасить это чудовище всем арсеналом средств, имеющихся в нашем распоряжении, а Монстр, насмехаясь над нелепой попыткой Моськи загрызть слона, начнет с легкостью гасить ядерные боеголовки, как это он уже делал, сбивать с курса стратегические ракеты, роняя их на наши головы, поражать неизлечимым безумием Генштаб…

На самом деле в запасе у нас не больше года. Потом придется думать уже не об изучении – о массовой эвакуации.

– Все в порядке, Анатолий Порфирьевич, – сказал я. – Я готов.

– Как самочувствие?

– Здоров. Выспался.

Было ясно, что Максютова интересует совсем другое, и он понимал, наверное, что лучше меня прямо об этом не спрашивать, но все же не удержался:

– А настроение?

– В норме, Анатолий Порфирьевич. Не беспокойтесь.

– Не дрожишь?

От бестактного вопроса меня едва не передернуло.

– Есть немного. Но, думаю, проблем не будет. Схожу и вернусь.

– Это хорошо, что ты не задеревенел, – проворчал Максютов, – а то я уже начал беспокоиться. Дрожать разрешаю и даже приказываю. Ты там собой особенно не рискуй, лишнее геройство нам ни к чему. Если что – сразу назад, бегом. Попытку можно и повторить, но для этого ты должен как минимум уцелеть… понимаешь, Алеша?

– Понял, Анатолий Порфирьевич.

– Ну то-то. Я на тебя надеюсь. – Максютов приобнял меня одной рукой, слегка похлопал по спине. – Сходи и вернись, Алеша, не подведи Носорога.

Я только покивал в ответ. Все-таки Максютов немного сдал после нелепой гибели подполковника Шкрябуна. Внешне он почти не изменился, несмотря на бешеную нагрузку, наоборот, как будто стал строже к себе, демонстрировал выправку и подтянутость, не говоря уже о своей феноменальной работоспособности, но иногда, особенно наедине со мной, становился более, чем обычно, говорлив и, пожалуй, чуть-чуть сентиментален. Прежде он не стал бы ни обнимать меня перед заданием, ни произносить прочувственных слов…

Сентиментальный Носорог-Максютов – это не к добру. В лучшем случае – к внезапно подступившей старости.

Мне вдруг стало жаль его. Я улыбнулся, постаравшись, чтобы улыбка не получилась вымученной. Кажется, вышло как надо. Максютов оглянулся на меня, прежде чем по винтовой лестнице спуститься в бункер, куда уже нырнула его свита, затем толстая броневая плита с негромким гудением скользнула по направляющим, встала над широкой горловиной люка и притянулась намертво…

Вряд ли я буду думать о нем, выполняя задание. Почти наверняка у меня не найдется времени думать ни о чем постороннем. Но я постараюсь справиться – не ради одного Максютова, разумеется. Ради всех. Ради Маши и Настьки. И ради себя.

Я справлюсь. Четвертый доброволец сумел войти в туннель и уцелеть – сумею и я.

Может быть.

* * *

В трагедии, случившейся со Шкрябуном, отчасти были виноваты все мы, и я тоже. О том, что с ним творилось, мне следовало немедленно доложить лично Максютову, но я этого не сделал из ненужной деликатности, понадеявшись на вульгарный «авось». А творилось с ним неладное.

Он боялся Монстра, но не так, как мы. Не умом, даже не подсознанием. Липкий, неодолимый страх гнездился у него гораздо глубже, где-то на уровне древних инстинктов. Вблизи Монстра Шкрябун чувствовал себя кроликом под взглядом удава, с самого первого дня он нервничал куда сильнее нас, но мы не обратили на это должного внимания. Да и с какой, казалось бы, стати? Подполковник Нацбеза вовсе не институтка, он должен был справиться со своими нервами. Рано или поздно справлялись все, точно так же, как абсолютно у всех первый взгляд на Монстра вызывал только два чувства: омерзение и страх. Кто-то, как, например, Топорищев, полностью пришел в себя уже через несколько минут, другим, вроде меня, требовались часы, некоторым дни, а Фогель после той прогулки от автобуса до окопчика стал появляться на наблюдательном пункте лишь через неделю, – но так или иначе спустя какое-то время люди начинали полностью контролировать свои мысли и поступки.

Все, кроме Шкрябуна.

Он пил по ночам, пил страшно, в одиночку. По утрам у него тряслись руки, под глазами набрякли страшные вислые мешки с кровяными прожилками, кожа приобрела серый оттенок. Возможно, ему все же удалось бы взять себя в руки, начни Максютов использовать его «паранормальную» группу, – но тот, решив, что толку от паранормалов не будет, выставил их прочь под подписку о неразглашении. Наверное, вслед за ними следовало отослать и самого Шкрябуна, а не держать его при себе в качестве неизвестно кого – советника не советника, порученца не порученца. Пусть бы занимался чем-нибудь другим, не видя каждый день Монстра, не зная о результатах наших экспериментов с роботами, крысами, кроликами…

Но вышло так, как вышло. Шкрябун угрюмо молчал на последних «разборах полетов» или отделывался односложными ответами. Под конец его почти перестали замечать. Новость о том, что скорость роста Монстра линейно увеличивается, он принял внешне спокойно, но однажды, когда он думал, что за ним никто не наблюдает, я случайно увидел его плачущим.

На следующий день на глазах у всех он покончил с собой – неожиданно рванулся к туннелю и, прежде чем кто-нибудь успел ему помешать, исчез в нем.

Наружный психобарьер, непроницаемый для большинства людей, заставил его зашататься на бегу как пьяного, барьер в зеве туннеля ударил его сильнее и отшвырнул назад, но Шкрябун снова бросился в пасть Монстра, как бык, атакующий мулету, и проскочил. Обернувшийся на крики Максютов мгновенно взял ситуацию в свои руки. На вышке загрохотал пулемет, пыльные фонтанчики заплясали перед зевом туннеля, отогнав меня и тех, кто кинулся было вместе со мной спасать самоубийцу.

А было ли это самоубийством? Не знаю. Проведенная по нашим показаниям психологическая экспертиза констатировала нервный срыв, и только.

Может быть, Шкрябун метнулся не к смерти, а к богу? Живому, осязаемому, всемогущему… в отчаянной и наивной попытке умолить его уйти, исчезнуть, избавить людей от решения задач, которые наш мозг не в состоянии решить… Никто не причислил бы Шкрябуна к многочисленным ныне клиническим монстропоклонникам – но, может, он верил в то, что его бог – или дьявол – хотя бы выслушает его мольбу?..