Ведьма княгини - Симона Вилар

Свенельд откровенно рассмеялся, видя выражение досады на лице ведуна:

— Что, не окрутил меня? Ладно, чему быть — того не миновать. А сейчас иди на поварню, пусть тебя накормят, а то вон какой худой стал. Отъешься теперь, чтобы твои древляне не говорили, что мы их ведуна тут голодом морим.

При этом он развернулся и пошел прочь, но едва отошел, как на него почти налетел выскочивший из кузни Святослав.

— Прикажи им, Свенельд! — требовал малец-князь, смешно выговаривая вместо «прикажи» «пииказы». — Прикажи, пусть большое копье мне сделают. Воооот такое, — разводил он руки. — Я князь или не князь? Я в поход иду! И мне нужно большое копье, как у тебя.

— Так уж и как у меня, — усмехнулся Свенельд и, взяв княжича за маленькую ладошку, повернул с ним в сторону кузни.

С высокой каменной галереи княгиня Ольга с потаенной нежностью смотрела на них — своего сына и своего возлюбленного, какой еще недавно был угрозой власти юного князя. Теперь же вон — ведет его, и ценит, что Святослав к нему бегает чуть что. К нему и к Малфриде. И Ольга нахмурилась при последней мысли.

Такой хмурой ее и застал боярин Асмунд. Держал в руках свитки, стал отчитываться, сколько корма коням прибывших дружин отмеряно, где чья рать расположена на постой. Он-де постарался расселить пришлые дружины подальше друг от друга, чтобы сговариваться им неповадно было: так, ни витязей северянского племени Асмунд велел поселить ближе к дружине киевской под крепостью Самват, пусть пока поупражняются да разогреют кровь перед битвой; людей из Чернигова, над которыми стоит доказавший свою верность Претич, устроили на Подоле — уж больно рьяны, а так на строительстве нижнего града хоть какую-то пользу принесут. Варягов Гили Смоленского разместили подалее, возле рынков рабов в Угорском: они все люди небедные, уже сейчас стали там приторговывать, отчего пошлина в казну киевскую поступает. Ну а самых сложных и непокорных новгородских ополченцев с их воеводой Волчарой Асмунд отправил поближе к Дорогожичам, там сам Свенельд за ними приглядит, если что.

— Гляжу, ты со всем справился, мой верный Асмунд, — улыбнулась Ольга, даже взяла руки старого варяга в свои. Несмотря на худощавость былого воеводы, рука у него была сильная, загрубевшая от меча и конских поводьев, а с тыльной стороны левой руки виднелась мозоль от щита, какая обычно возникает у воинов, каким часто приходилось носить щит да отражать удары. Ольга провела по ней пальчиком, почти игриво. Да и глаза княгини были лукавыми, когда снизу вверх взглянула на старого воеводу, уже несколько лет как отказавшегося от ношения доспехов, но разумно и толково помогавшего Ольге здесь, в Киеве.

— А вот скажи мне, Асмунд, не грустно ли тебе, что в поход с нами идешь? Ты ведь служишь миролюбивому Богу, он как, не осерчает на тебя?

Асмунд мягко забрал свою руку у Ольги. Улыбнулся, как, бывает, улыбается не привыкший к открытым проявлениям чувств замкнутый человек.

— Все путем, Ольга. Мой Бог хоть и не одобряет пролития крови, но учит и почтению к правителям.

— Да ну? И что, все христиане так уже преданы правителям?

Тут ей было о чем задуматься. Единый Бог, приучающий к повиновению единому правителю… На Руси вон каждый небожитель на себя почести тянет и жертв требует, так же, как и удельные князья, каждый свою власть отстоять от иных готов. У них волхвы-служители каждого божества на других косятся, каждый своего хочет. И нет единой власти на Руси… Есть, конечно, особенно с тех пор, как еще Олег Вещий Перуна над прочими поставил, но все же в других племенах кто Рода больше чтит, кто Велеса, кто Сварога. А в христианских странах всегда стоит наверху единый глава, и ему подвластные христиане покорны лишь немногим менее, чем Всевышнему.

— Послушай-ка меня, Асмунд мой верный, — задумчиво произнесла Ольга, почти по-девичьи смущенно теребя кончик одной из длинных кос: — Пришли ко мне того молодого попа с Подола, грека Григория, какой этой весной прибыл из Царьграда. Поговорить с ним хочу.

Лицо Асмунда при этом осветилось такой радостью, что Ольга даже досаду ощутила: ну чего встрепенулся, как старый жеребец, когда из денника на луга погулять выпускают? Потому и сказала: не обольщайся, мол, поговорить хочу, это только любопытство потешить.

— И то уже хорошо, — продолжал улыбаться Асмунд. — Не важно, как человек приходит к Богу, главное, что приходит.

— Ну да, так я и пошла к твоему Богу, — хмыкнула Ольга. — Я еще от живой и мертвой воды отказываться не собираюсь.

Но Асмунд продолжал улыбаться какой-то светлой, почти блаженной улыбкой, так странно менявшей суровое лицо воина.