Кузина - Юлия Галанина

Заговаривал, будил загодя вложенные слова, которые должны были управлять нами точно так же, как дозируемое поступление магии. Оно бы, может, и сработало, да не надо было Сердару Саифу заставлять меня присутствовать на казни Таку. Невозможно бесконечно затягивать ремень, если не остановиться, рано или поздно он лопнет.

– Кстати об Орионидах. Требую представителя созвездия! – отказалась заговариваться я.

Помощи, разумеется, ждать не приходилось, но всё-таки какое-то разнообразие перед тем, что они там задумали.

– Представитель созвездия не обязан присутствовать на заседании трибунала, – сообщили из кресла справа.

– Ну почему же, обязан – не обязан. Мы же здесь все свои, все тавлейцы, не последние люди города. Мы не расправу творим, а поддерживаем порядок. Пусть присутствует, – разрешил председатель.

Под колпаком была уже только кучка пепла. Бедные мои обереги, с такой хозяйкой оберегам обереги нужны…

Возник из клубящейся по углам мглы Сердар Саиф. Где-то рядом был, не мог тавлейский трибунал арестовать меня в одном из домов созвездия без согласия, точнее, без уведомления главы опекунского совета.

Вид у него был неважнецкий. Он растерянно переводил взгляд с меня на кресла трибунала и обратно, и никак не мог решить, по какую сторону стола ему надлежит быть. Потом шагнул ко мне.

– Это хорошо, что вы здесь, – сказала я. – Создайте мне тапочки и шаль, иначе я простужусь, и попросите родителей Таку подержать Инея пока у себя на конюшне.

Сердар без единого слова сделал требуемое.

– Какого Инея? – встрял председатель.

– Коня моего, – буркнула я, снова обуваясь и запахиваясь. – Вы о нём вряд ли позаботитесь.

– А почему пока?

– Жизнь длинная, потому и пока.

– Что же ты наделала… – выдавил сипло Сердар.

– Я-то как раз ничего особенного. И совершенно не понимаю всего того шума, что царит кругом.

– Ну кто же письма через Вестника отправляет… – прошипел одним дыханием Сердар.

Вот теперь понятно, как трибунал на нас вышел. Но про то, что есть неписаный закон, запрещающий читать чужие письма, видно, высокое собрание не в курсе.

– Вот теперь, когда все формальности улажены и представитель созвездия наличествует, – благостно улыбнулся председатель, – я объявляю решение трибунала.

– Мы же вроде бы решили, что ситуация зашла в тупик… – не удержалась я. – И лучше оставить всё, как есть.

– Отнюдь, – обрадовал меня председатель, поднял колпак и сдул с блюда пепел, оставшийся от моих оберегов. – Всё разрешается изящно и красиво. Мы тебя сошлём.

– Он меня вытащит, – обрадовала я в ответ председателя.

– Дорогая, ты отправишься в мир без магии, где даже истинный маг бессилен, – устало улыбнулся председатель.

– Таких миров не бывает! – растерялась я.

– К сожалению для тебя, бывает. Ты забудешь его, забудешь, за что ты попала туда. Боль будет сторожем, а там и без этого много боли. И, не сразу конечно, со временем, ты тихо угаснешь. Без предсмертных всплесков, которые заставили бы его вернуть тебя из мира мертвых, как в прошлый раз, тихо умрешь, желая этого, как избавления от боли и бед. Проблема будет решена. Вот так.

– Он меня вытащит, – упрямо повторила я.

– Долг для драконов священен. Сегодня утром он проснётся, не помня тебя. И отправится туда, где должен быть. И жизнь его снова станет ясной и счастливой.

– И в его голове вы поковыряетесь? Интересно знать, как… – протянула я недоверчиво.

– Мы не сошли с ума, чтобы пытаться установить болевую блокаду истинному магу, – признался председатель, видимо, очень гордый оттого, что решение нашлось и что можно огласить его прилюдно. – Тогда бы точно пол-Тавлеи отправилось в тартарары. Нет, для этого достаточно изолировать воспоминания о нём в твоей голове и маленькой, очень маленькой дозы ветерка забвения, который утренним сквозняком попадёт к нему в окно. Когда не будет тебя, когда он спокойно вернётся в Приграничье, ему и в голову не придёт, какой опасности он подвергался недавно. Дракон – сам себе страж, их очень кропотливо готовят в ордене, вкладывая нужные для Тавлеи мысли, обуздывая ненужные страсти. И он сам создаст блокаду воспоминаниям о тебе, если случайно на них наткнётся. Просто не поверит, что это – его воспоминания.

– Страсти какие вы говорите, – подхватила я. – А самое смешное то, что под видом заботы о Тавлее, вы целенаправленно обрекаете всех нас на вымирание и вырождение в грядущем. Истинные маги появляются всё реже и реже, и нетрудно догадаться почему. Вы лишаете самых сильных возможности продолжать себя, скоро искра истинной магии в тавлейцах угаснет, и нас сожрут те твари, которых мы сами и выманили из заокраинных глубин, вычерпывая и копя магию в домах созвездий.

– До этого далеко, – светло улыбнулся председатель. – Тебе ли сейчас думать о будущем сердца миров?

– А я так время тяну, – объяснила я. – И кстати, непростительно глупо рассказывать жертве о способах её умерщвления. Любой палач вам скажет, что сначала надо дело сделать, а потом пускаться в длинные пространные рассуждения.

– Живой жертве – да, а над мертвым телом можно и порассуждать. Тебя уже нет, как ты не понимаешь? Ты лишена магии. Почтенный Сердар Саиф по поручению трибунала проследит, чтобы всякое упоминание тебе исчезло. Тебя нет и не было. Так надо. Ты же сама понимаешь.

Я бы не удивилась, если бы в этот момент Сердар не проскрипел своё знаменитое: «Яблоки достаются только победителям!» Но он молчал. А куда он против трибунала? Сделает всё, что велят. Он боится лишиться магии. Ну пусть и черпает её полной мерой во всю силу оберегов. У каждого своя правда.

– Глупо всё это… – поморщилась я. – Слишком сложно. А всё, что сложно, легко ломается о какую-нибудь мелочь. Так что он меня вытащит, вынуждена вас разочаровать.

– Не успеет, – пообещал председатель трибунала. – Ты не представляешь, где тебе предстоит существовать. А я представляю. Всё, пора, рассвело. Глаза закрой, не так больно будет. Именем Тавлеи привожу приговор в исполнение.

Знакомое чувство оцепенения охватило меня, как тогда, в кабинете Сердара, закружился перед глазами напоследок разноцветный хоровод моих бабочек. Потом потемнело.

* * *

Углубленная в воспоминания, я шла, шла и незаметно поднялась к невысокому перевалу, отделяющую долину нашей безымянной золотой речки от другой, такой же безымянной и такой же золотой.

День заканчивался, солнце садилось, низкими косыми лучами освещало напоследок всё вокруг, делая молодые листья деревьев и кустов, лепестки весенних цветов яркими, светящимися.

Дальше идти не было смысла. Я просто поднялась на перевал, на высшую точку, с которой были видны обе долины, по которым змеились реки и были раскиданы голубые пятна озёр, и коротала вечер, разглядывая сверху речку, проплешину просеки, тёмные ямы, барак в стороне.