Теория катастрофы - Ник. Горькавый

Руки беседовали: на движение-вопрос следовало движение-ответ.

Чёрные вопросы были ласковы, серебряные ответы — капризны.

Наконец, чёрные, с золотым шитьём, перчатки отступили. Сжались в комок. А потом правая перчатка метнулась и выхватила откуда-то из рукава белую розу, почти бутон. И плавно бросила её серебряной маске.

Роза медленно летела между масками, а серебряные перчатки пританцовывали и делали вид, что цветок их совсем не интересует. Вот роза, отклонившись от порыва сквозняка, пролетела мимо фиолетового плеча, чуть не задев его, и нацелилась в угол кают-компании.

К розе уже хищно тянулись руки парочки гоблинов. Но внезапно серебряная перчатка метнулась и схватила улетающий цветок. Вернула его в пространство между беседующими масками. Поднесла плавным жестом к серебряному лицу, потом решительно прикрепила к плащу. Получилось очень красиво — белое на фиолетовом.

Чёрные перчатки терпеливо ждали, чем закончатся взаимоотношения между розой и перчатками серебряными. Потом спрятались в складках плаща и появились оттуда с бабочкой удивительной красоты. Узоры на крупных крыльях светились, и порхающая в полумраке бабочка оставляла за собой световой извилистый след. Бабочка покрасовалась перед серебряной маской, которая сжала ладони от избытка эмоций, а потом спикировала на розу и осталась сидеть на ней великолепной брошкой.

Сжатая серебряная перчатка расправилась в изящную кисть, преодолела пространство и ласково прикоснулась к чёрной перчатке. И снова отпрянула.

Чёрные перчатки, поблёскивая золотыми кручёными узорами, несколько секунд восторженно парили в воздухе. Потом снова нырнули в плащ.

И остались там.

Серебряные подождали… потом забеспокоились… затанцевали… послали вопрос. Чёрные не показывались. Серебряные робко попросили, потом жалобно заныли.

Тогда чёрные перчатки открыли карман плаща и… оттуда показалась голова дымчато-голубого котёнка!

Серебряные перчатки всплеснулись в восторге.

Котёнок зевнул, осмотрелся и стал выбираться из кармана, неуклюже цепляясь когтями за чёрный плащ. Наконец выбрался на чёрное плечо, встряхнулся, снова зевнул.

Никки поразилась: дымчато-голубой котёнок был полупрозрачным, будто сотканным из дыма.

— Как это он делает? — неслышно спросила она у Робби.

— Не знаю, — проворчал Робби. — Не могу же я знать всё. Какая-то не известная мне технология.

— Кто эти маски, интересно?

— Чёрный венецианец — наш друг Хао, серебряная кокетка — Артемида.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Никки. — Ведь швейцар их не распознал.

— Что я тебе — тупой робопривратник? — фыркнул Робби. — Я по движениям плаща могу определить размеры тела и его массу с точностью ста грамм.

— Хао?.. Он такой сдержанный, — сказала Никки.

— Это он с тобой сдержанный… — хихикнул Робби.

— Маски знают друг про друга — кто они?

— Полагаю — да, — сказал Робби. — Люди часто нечеловечески чувствительны.

Пока они беседовали, котёнок оттолкнулся и взлетел. Серебряные руки умильно тянулись к нему, звали, манили.

Котёнок вспрыгнул на правый рукав фиолетового плаща и внимательно обнюхал серебряные перчатки. Взбежал по плечу. Лизнул маску в лицо. Один раз, другой. Серебряная маска млела и таяла — вот-вот потекут ручейки жидкого серебра. Руки девушки гладили котёнка, а он довольно жмурился и искрил шёрсткой.

Вдруг котёнок прыгнул в сторону чёрного хозяина. Серебряные перчатки взметнулись в мольбе. Дымчатый зверёк застыл на полпути между масками, вопросительно и нетерпеливо обернулся к девушке. Она покорно протянула руку вслед котёнку, и он деловито отправился к чёрному хозяину, таща за собой серебряную перчатку на невидимом поводке. А потом забрался на чёрную ладонь, протянутую вперёд. Серебряная послушно последовала за ним, и вот уже серебряные и чёрные руки вместе гладят котёнка, прикасаясь и друг к другу.

Никки смутилась: наверное, дальше смотреть — это уже подсматривать.

Погас свет — и появились привидения. Они прыгали между стенами кают-компании, как резиновые мячики, а вспыхивающий синий свет делал их быстрый полёт пунктирно неподвижным.

От стробоскопических вспышек у Никки разболелась голова, и она вышла в коридор. Джерри последовал за ней.

— Пойду спать, голова хнычет, — сказала Никки. — А ты оставайся, веселись.

— Я тебя провожу, — вызвался Джерри.

Они добрались до каюты Никки. Девушка сбросила с себя маскарадный плащ и маску, а Джерри пообещал отнести костюм в трюм.

Юноша двигался по коридору, держась за поручни, а Никки смотрела ему в спину и думала: «Как я могла ошибиться и принять мушкетёра за Джерри? Тот выше, крупнее и вообще — другой. Он так странно говорил… Кто это был? Фигурой похож на принца Дитбита… Может, Робби знает?»

Но она почему-то ничего не стала спрашивать у Робби. А сам он не различил её мыслей — или сделал вид, что не различил.

«Если это был Дитбит, то с принцем творится что-то неладное…»

Во время ужина профессор Бенто Нджава, которая, несмотря на солидный титул, была молодой эмоциональной девушкой, рассказала: в североамериканской столице, на её родине, есть пригороды, где большинство составляют чернокожие люди.

— Эти районы бедные и грязные, а зарплата их жителей низка. Из-за цвета кожи афроамериканцы живут хуже всех, и это несправедливо! — горячилась Нджава, чьё красивое энергичное лицо тёмно-оливковым оттенком и рядом черт свидетельствовало об африканских предках. Чёрная кожа встречается и у южных индийцев, но абрис лица у них ближе к европейскому типу.

В нервный монолог Нджавы никто за капитанским столом не решался вмешаться. Но в конце его командир корабля спросил:

— Скажите, уважаемый профессор, а вы можете отличить по выговору афроамериканца? Например, когда вы говорите с собеседником по т-фону?

— Как правило, могу, — удивлённо сказала Нджава, — но зачем вы спрашиваете?

— А почему вы различаете выговор афроамериканцев, если они поселились в вашей стране несколько веков назад — гораздо раньше, чем многие белые американцы?

— Ну… потому что афроамериканцы живут часто вместе, и внутри таких сообществ поддерживается своеобразная манера речи…

Капитан продолжил:

— …а также свой стиль поведения, одежды, музыки…

— Да, ну и что? — нахмурилась Нджава.

Капитан Чейз пожал плечами:

— Я много лет работаю с людьми разных рас и уверен, что в жизненном соревновании культурные различия гораздо важнее цвета кожи. Афроамериканцы живут беднее не из-за иного цвета кожи, а из-за иного культурного менталитета. Именно его надо менять, тогда и уровень жизни вырастет.