Тень разрастается - Антонина Крейн

В сладком сонном небытии было так хорошо, что, когда чья-то рука взъерошила мне волосы, я даже не пошевельнулась. Наоборот, замерла, как испуганный зверек.

Пусть думают, я не почувствовала. Пусть думают, сплю крепко, как моряк после полугода качки. Пусть думают, что умерла — лишь бы не трогали. Еще пять минут, пожалуйста!

— Да-а-а… — ехидный мужской голос подпустил в это короткое словечко максимум сарказма. — Я решил, случилось что-то по-настоящему плохое. Но нет — ты просто дрыхнешь без задних ног. Обидно даже.

Тапчан, на котором я спала, потревоженно скрипнул, когда сидевший на нем (оказывается!) человек встал. Голос стал удаляться по мере того, как его обладатель отходил к окну:

— Я понимаю, девушки часто опаздывают. Но до сих пор мне казалось, что это касается только свиданий. А у нас был строго деловой завтрак: ты проиграла мне пирог, пообещала выплату долга. И подло не явилась. Как на это реагировать? Требовать проценты?

Я, наконец, продрала глаза.

Голова сразу жутко заболела — видимо, последствия долгих глюков под авторством бокки-с-фонарями. На душе было пакостно. Мозги еле скрежетали. Чей-то тоненький писк в мозгу завел любимую волынку: «Я устала, я ничего не хочу, думать не хочу, говорить не хочу, дайте полежать, отстаньте от меня немедленно!». Надо отметить, что с годами писк становился громче, но пока что я побеждала в наших единоборствах.

У панорамного окна комнаты стоял Полынь.

Куратор заложил руки за спину и внимательно оглядывал сад. Если он надеялся таким образом потешить взор красотой — зря! Сколько себя помню, в царящей за окном пародии на садово-парковое искусство не было ничего выдающегося. Розовые клумбы, еще розовые клумбы, несколько жасминовых кустов-переростков и густые заросли сирени. Густые не по задумке, а, скорее, вопреки оной: просто садовник был слишком ленив, чтобы вовремя их подрезать. А — я слишком стеснительна, чтобы указывать ему на недостатки в работе.

— Ты что тут делаешь? — возмутилась я, созерцая спину Ловчего. Даже сзади шелковая хламида куратора снизу доверху была увешана крысиными черепками и лазоревыми амулетами удачи.

— К тебе пришел! — Полынь повернулся и швырнул в меня бумажным пакетом. — А у тебя открыто.

Спросонок я не успела среагировать на бросок: руки запутались в одеяле, ибо Дахху очень качественно меня накрыл. Упаковал даже. Чуть ли не мумией сделал. Лучше б Смеющийся приложил такое усердию к запиранию двери…

Подлый пакет прилетел мне прямо в лицо. Тяжелый, зараза! Я охнула, Полынь ахнул и начал бурно извиняться.

Я с опаской покосилась на куратора: не дай небо, еще чего вслед швырнет. Но тот, пристыженный, только сиротливо забился в угол между стеллажами древнетилирийской поэзии и новокнасской драматургии (да, в моей домашней библиотеке найдется и не такое! Например, роль подставки для самого большого аквариума с осомой играет средневековый томик иджикаянских анекдотов. Юмор у южного народа специфичен, поэтому мы с Кадией и Дахху, бывало, проводили за томиков целые ночи в попытках разгадать суть комического…).

— Ты ведь в курсе, что покушение на убийство тоже карается законом? — проворчала я, наклоняясь за упавшим на ковер пакетом. — Что это? — подарочек безмятежно благоухал яичными белками, сахаром и печеными грушами.

— Твой долг. Я ждал тебя в этой пепловой «Стрекозиной кузине» с десяти утра, — Полынь обвинительно сложил руки на груди. — Так и не понял вчера, во сколько именно мы договорились. Час сидел. Полтора сидел. Прислал несколько ташени… — он рассеянно скользнул взглядом по сизым отпечаткам краски, размазанным по оконному стеклу. Видать, сами птички, разбитые, валялись где-то на газоне. — Потом приехал сюда. Вместе с пирогом, чтобы не оказалось, что мои «стрекозиные» посиделки прошли зря. А ты тут сопишь в обе дырки, как ни в чем не бывало. Что за дела?

Я виновато покосилась на настенные часы. Те мирно тикали: «да, да, да, да» — будто подверждали рассказ Ловчего. Короткая стрелка застыла на цифре двенадцать.

Увидев это, я подскочила, как ужаленная. В два прыжка настигла замершего Полынь и безапелляционно схватила его за правую руку.

— Санация! — хрипло воскликнула я, самой себе напомнив какую-то припадочную пифию из Рокочущих рядов. — Что? Как? ВСЁ?! — и я начала в волнении сдирать с предплечья куратора броню из кожаных браслетов.

Под ними все было, как прежде. То есть скопище дурацких татуировок — наколок обыкновенных: феи, кентавры, розы и шестеренки. А под ними — едва просвечивающая багровая Глазница.

Полынь с интересом наблюдал за моим на него нападением.

— Почему она на месте? — я обвинительно потрясла рукой Ловчего. Зазвенели колокольчики.

Полынь издевательски поднял бровь:

— А почему бы ей там не быть? Но, если ты про мою руку в целом, то еще немного усилий — и оторвешь.

Я отцепилась. Нахмурилась. Поплелась обратно к диванчику.

— Не понимаю, — пожаловалась я Полыни и с ногами забралась на тапчан, где начала активно вить вокруг себя гнездо из одеяла. — Тебя же вызвали на санацию — очистку от магических татуировок — сегодня в полдень. Знаю, я не должна была читать ту записку, но прочитала. И что? Как получилось, что Глазница при тебе? Или они имели ввиду не ее…

Я судорожно вздохнула и снова спрыгнула на пол.

Наученный горьким опытом Полынь резво шмыгнул за книжный стеллаж. Да еще и левую руку за спину спрятал — на всякий случай.

— Эй, эй, полегче! — он остудил мой пыл, задрав рукав хламиды и сквозь ряды полок показав татуировку Ловчего. Целехонькую. Все такую же волшебную, все так же мерцающую.

— Тогда что они удалили? — я не собиралась сдаваться, хищно обходя стеллаж по кругу.

Полынь всерьез забеспокоился. Утренняя охота, в которой он был на роли жертвы, явно не входила в его планы. Куратор отступил еще на шажок и миролюбиво предложил:

— Давай ты перестанешь вынуждать меня к стриптизу, и я все расскажу.

— Хорошо, — неохотно согласилась я.

Ловчий покосился на помятый пакет с пирогом. Тот источал призывные ароматы с дивана.