Знак Гильдии - Ольга Голотвина

* * *

Хранитель заметил искорку веселого удивления на лице Охотника. Разумеется, тот не поверил его заявлению насчет юнтагимирского меча.

В другое время Ралидж не стал бы убеждать гостя – пусть считает, что ему морочат голову. Но вино раззадорило Хранителя. Ах, ему не верят? Сомневаются в происхождении его Сайминги? Ну, он сейчас покажет этим недоверчивым! И клеймо юнтагимирское предъявит, и разрубит что-нибудь, обо что все иные клинки в осколки разлетаются.

У Хранителя и мысли не возникло послать за мечом слугу. Чтоб чья-то рука прикоснулась к его драгоценной Лунной Рыбке? Ну нет! Сокол поднялся из-за стола, кивнул чуть встревожившейся жене и направился к винтовой лестнице.

В отсутствие Хранителя пир пошел еще веселее. Одна за другой слышались забавные байки, громче стал смех, вино быстрее убывало в узкогорлых глиняных кувшинах.

Ралидж, поднявшись на второй ярус башни, вошел в свою комнату, снял со стены меч, вернулся в коридор и тут ухо уловило из-за соседней двери еле слышные голоса. Это же комната жены! А сама Арлина внизу, с гостями... Та-ак! Какая-то нахальная служанка привела сюда дружка в надежде, что им никто не помешает – все глазеют на Охотников. Вот паршивка! Нашла место!

Хранитель пинком распахнул дверь, шагнул в комнату и остановился в недоумении. Никого! Повернулся, чтобы уйти... и замер, закаменел каждым мускулом. Потому что в комнате прозвучал негромкий смех. Его нельзя было спутать ни с чем: лязгающий, неживой какой-то, нечеловеческий.

Есть вещи, которые и хотелось бы забыть, да не получается! Развалины крепости посреди осеннего леса, поляна в кольце кустов, столб света над черными гранитными плитами и череда сменяющих друг друга призраков. И смех одного из них, незримого, – призраки называли его Безумцем...

Как сказал тот старикашка с козлиной бородой? «Все пытки, какие только может измыслить Безумец... Поверь, ни одному человеку этого не вынести...»

Воспоминания уместились в несколько неприятных мгновений. Хранитель обернулся, оглядел комнату иным, напряженным взором. Окно закрыто ставнями, но в щели падает достаточно света, чтобы разглядеть кровать под балдахином, полочку со всякой женской дребеденью, резной сундук для одежды... Дальше взгляд не двинулся, приковался к сундуку, над которым поднималось легкое свечение. Если бы не полумрак и не разглядеть бы.

В два шага Хранитель оказался рядом с сундуком. На крышке валялось зеркальце жены – не зеркальце даже, а осколок отшлифованной до блеска черной каменной плитки, за которую три года назад Арлина в порыве расточительности отдала Подгорному Охотнику золотую монету. Ралидж частенько посмеивался над причудой своей красавицы, а та виновато улыбалась и с удовольствием вглядывалась в свое отражение в темной глубине.

Но сейчас там маячило что-то непонятное, белесое, вроде толстой ящерицы, свернувшейся в клубок.

Не выпуская из рук плитки, которая из смешной безделушки превратилась в загадочный и опасный предмет, Сокол опустился на сундук и стал вглядываться в туманное изображение и вслушиваться в далекие, едва различимые, но знакомые голоса.

* * *

Черное зеркало стояло на краю поляны, вымощенной гранитными плитами. Оно застыло на ребре, чуть наклоняясь, но прочно и устойчиво, словно его поддерживали сильные руки.

В столбе света над поляной высилась призрачная фигура мужчины в боевой куртке, с мечом у пояса. Густые брови хмурились, на лице с резкими, энергичными чертами читалась озабоченность. Воин уверенно отдавал распоряжения, из пустоты ему отвечали голоса.

– Где спрутомыши? Вы хоть догадались их не отпускать?

– Конечно! Орхидея рассадила их за стеной на деревьях, пусть отдохнут.

– Хорошо. Пусть Немое Дитя присмотрит, чтобы Безумец их не замучил. Ящер, начинай... Ну, чего молчишь?

– Он боится, Ураган, – ответила женщина. – Белесый – его учитель!

– Что за вздор! Кто его поймет лучше, чем Ящер, этого спящего урода?

– Пусть Чуткий переводит! Слово в слово! – вмешалось ехидное старческое дребезжание.

– Не вериш-ш-шь? – оскорбленно прошипел кто-то.

– А ты как думал? – хохотнула женщина.

– А ну, цыц! – прикрикнул Ураган. – Перессорьтесь еще, самое время! Пятьсот лет собачились на этих развалинах – мало вам? Ящер, зараза, не тяни!

Воин уступил место трехглазому чудовищу в синеватой чешуе. Ящер медлил, длинный язык смятенно метался в пасти. Наконец послышалось медленное шипение. Тут же невесомый, лишенный эмоций голос перевел:

– Во имя Великой Матери, во имя Единственной Песни, во имя Первого Яйца, учитель, отзовись! Не прошу проснуться, подай хотя бы голос!

Воцарилась тишина, затем возник ответ, стелющийся над травой, словно кто-то нехотя цедил звуки. Чуткий бесстрастно переводил, призраки магов напряженно вслушивались – теперь уже в диалог:

– Кто ты, зовущий меня учителем? Зачем тревожишь меня?

– Я – Шестой Ученик, твоя жалкая тень, твой след на траве, рябь на потревоженной тобой воде.

– Как ты смеешь вторгаться в мой сон, презренная слизь? Или забыты заветы Великой Матери? Или для ее потомков Долгая Спячка уже не святыня? Вот чему научили тебя существа из-за Грани, с которыми ты связался! Пусть вода станет ядом для тебя, святотатец и изменник! Пусть воздух обжигает тебя, пусть кровь станет липкой и красной, как у твоих мягкокожих сообщников!

– Не грози, учитель. Я и так мертв, причем давно.

Вновь над поляной нависла тишина. А когда она была нарушена, даже в переводящем голосе Чуткого скользнула тень удивления:

– Ты говоришь правду. Ты умер двести шесть периодов назад, и все же беседуешь со мной. Если бы я не спал, попытался бы разгадать эту загадку. Возможно, это оттого, что любящие пасти потомков не поглотили твою плоть?

– Нет, учитель, причиной было чародейство одного человека.

– Я же говорил, что люди – существа непостижимые... Впрочем, мертвый или живой, уйди из моих мыслей! Я впал в спячку на тысячу периодов, и впереди еще семьсот два!

– Не уйду, учитель, клянусь всеми моими именами. Я знаю, что сквозь спячку ты видишь и слышишь многое в этом мире и в других мирах. Я буду спрашивать, и ты ответишь, потому что у меня твое Зеркало Снов.

– Да сгниют клыки в твоей пасти, да застрянут твои сердца в твоей же глотке... ах да, ты ведь мертв. Ладно, спрашивай, ошметок прибрежной грязи!

– Я хочу знать слова песни Великой Матери. Той, которую она пела, когда творила мир.

– Ого! Ты широко расставляешь глаза, юнец, едва научившийся очищать свой хвост от ила! Если Единственная Песня вновь зазвучит, она может погубить мир, приютивший тебя!

– Расскажи эти сказки невылупившимся детенышам сквозь скорлупу! Я уверен, что Песня может вернуть к жизни меня и моих союзников. Это так?