Охота на охотника - Карина Демина

Театр.

И экипажи, которые вытянулись цугом. Ревущая толпа, которая Лизавете видится одним голодным существом, готовым заглотить и экипажи, и лошадей, и весь город. Становится неуютно.

И Димитрий где-то там, в толпе.

Или рядом.

И маги прикрывают, но все равно… Толпа что зверь, который скачет на цепи, того и гляди разорвет. Что будет тогда? Ангелина Платоновна сидит тихонько, только ручками веер сжимает. А вот Вольтеровский мрачен как никогда.

– Говорят, на Ордынке опять давка приключилась? – он смотрит на Лизавету внимательно, и она кивает, уточняя:

– Едва не приключилась… кто-то крикнул, что царских подарков на всех не хватит, – Лизавета поежилась, но вовсе не оттого, что в экипаже было прохладно. Под светлым взглядом Вольтеровского она остро чувствовала собственное несовершенство.

И платье не помогало.

А платья доставили… да у Лизаветы в жизни подобных не было! И не сказать, чтоб столь уж роскошные, без шитья, кружев или вот каменьев. И крой глядится простеньким, прямым, разве что сами ткани богатые, что парча переливчатая, что тонкий темный дым.

На сердце неспокойно.

Она ведь сестрам отписалась и тетушке тоже, чтобы не смели из дому носу казать. И тетушка послушается, у нее в крови это, разве что после будет вздыхать долго и тяжко, глядеть с упреком, мол, единственного развлечения лишили. А сестры…

Димитрий обещал приглядеть, но… кто они ему? Не приставит же к каждой по охраннику, небось самому люди нужны. И будь Лизаветина воля, она бы платье это в комнате оставила, а сама, переодевшись в обыкновенное, ушла б из дворца.

Там, на улицах, ее место.

Там…

– Не дури, – велела строго Одовецкая, на которой роскошный наряд гляделся этаким богатым подобием формы. И волосы-то она заплела в косу, а ее уложила короной, закрепив дюжиною булавок. И прическа эта сделала ее старше.

Строже.

– Сейчас вряд ли кого-то выпустят, – Авдотье достался наряд цвета морской волны, того оттенка, который редко кому подходит. А вот ей удачно.

И не бледная. И не красная.

И легкий загар, в обществе высшем почти неприличный, он подчеркнул, удивительным образом облагородив. И Лизавета, глядя на приятельниц, вдруг поняла, за что Ламановой платят этакие-то деньги безумные. Не за шитье, не за кружева, не за хитрый крой, но вот за само умение выбрать цвет и фасон, за талант удивительный преобразить любую.

Асинья в белом гляделась отнюдь не невестою. Тонкий золотой шнурочек петлей обвивал шею ее, спускался на спину, расползаясь узором. И Снежка, замерев перед зеркалом – в комнатах их было всего-то два, – разглядывала собственное отражение превнимательно. Пальцем трогала. И палец этот убирала.

Молчала.

И было ее молчание опасным.

– Не волнуйся, – Таровицкая, которой досталась яркая травянистая зелень, коснулась Лизаветиной ладони. – Во-первых, папенька сказал, что в город согнали такое количество магов, что, случись бунт, хватит выжечь дотла…

– Успокоила, – фыркнула Одовецкая.

– Или в сон погрузить.

– Уже лучше.

– Во-вторых, сомневаюсь, чтобы князь проявил подобную недальновидность. О твоих позаботятся, – Таровицкая прикусила губу. – А отец там… у него сердце болит, а он все равно там. И дед тоже. Куда ему лезть? И мама… я просила, чтобы хотя бы она… так ведь служба.

– Служба, – Аглая обняла Таровицкую. – И моя бабушка так сказала… я с ней хотела.

– Тоже не взяли?

– Сказали, что будет еще время и что лучше нам быть ближе к цесаревичу.